— Уходи и жди! Вы не захотели прийти, когда я вас звал, — сказал Маугли на языке джунглей, не поворачивая головы, и большая серая лапа исчезла.
— Не... не приводи с собой твоих... твоих слуг, — сказала Мессуа. — Я... мы всегда жили в мире с джунглями.
— И сейчас мир, — сказал Маугли, вставая. — Вспомни ту ночь на дороге в Канхивару. Тогда были десятки таких, как он, и позади и впереди тебя. Однако я вижу, что и весной Народ Джунглей не всегда забывает меня. Мать. Я ухожу!
Мессуа смиренно отступила в сторону — он и впрямь казался ей лесным божеством, — но едва его рука коснулась двери, как материнское чувство заставило её забросить руки на шею Маугли и обнимать его, обнимать без конца.
— Приходи! — прошептала она. — Сын ты мне или не сын, приходи, потому что я люблю тебя! И смотри, он тоже горюет.
Ребёнок плакал, потому что человек с блестящим ножом уходил от него.
— Приходи опять, — повторила Мессуа. — И ночью и днём эта дверь всегда открыта для тебя.
Горло Маугли сжалось, словно его давило изнутри, и голос его прозвучал напряжённо, когда он ответил:
— Я непременно приду опять... А теперь, — продолжал он уже за дверью, отстраняя голову ластящегося к нему волка, — я тобой недоволен, Серый Брат. Почему вы не пришли все четверо, когда я позвал вас, уже давно?
— Давно? Это было только вчера ночью. Я... мы... пели в джунглях новые песни. Разве ты не помнишь?