Они устроились, как обычно, на застланной мешками койке перед печью и, едва Хобден поднял заслонку, уставились как завороженные на раскаленное ложе углей, мощным жаром без пламени дышавших в печные своды.
Старик не спеша подложил еще пару кусков угля, уверенно пристроив их на нужное место, не глядя протянул руку назад и, когда Дан вложил несколько картошин в его похожую на железный совок ладонь, тщательно рассовал их между углями, постоял еще несколько мгновений, вглядываясь в огонь, – и опустил заслонку. После яркого света топки сразу же показалось темно, и он зажег фонарь со свечой. Так бывало каждый раз, и дети любили этот заведенный порядок.
Пчелка, сын Хобдена, парень малость не в себе, но умевший лучше всякого обращаться с пчелами, бесшумно, как тень, проскользнул в дверь. Они заметили его появление лишь по тому, как Бетти оживленно замотала обрубком хвоста.
Снаружи кто-то громко запел под моросящим дождем:
Старушка миссис Лейдинвул уж год, как померла,
Но, услыхав, что хмель созрел, сдержаться не смогла:
– Только один человек на свете умел так горланить! – воскликнул старый Хобден, живо оборачиваясь.
«Ребята, с кем рвала я хмель, свежа и молода,
Все нынче на уборке, и я пойду туда!..»
Дверь распахнулась и…