Несмотря на всю развязность и бойкость, вернувшиеся к Васильеву, несмотря на большие тузы имен, названные им, я замечаю легко, что становой уже не верит ни одному слову Васильева и думает свое. Он впился в Васильева глазами. О да, это польские глаза, красивые, серые, навыкате, и усы польские, так щегольски и не казенно, по-немецки, нет, ловко, фантастично, по-польски закрученные усы. Васильев все варьировал причины задержки своего паспорта, пересыпая их светскими фразами, но это уже не имело успеха.
Становой обдумывал и ждал…
— Так как же? Чем мы с вами покончим? — наконец он уже с некоторой строгостью ставит в упор Васильеву.
— Да я напишу заявление; вот товарищи удостоверят; они знают и мой дом… наш дом.
Становой обвел нас прокурорским взглядом.
— Как, господа? Вы ручаетесь?
— О, разумеется, разумеется! — спешили мы: и нас уже начинала угнетать вся эта история.
— Ну, пишите заявление, — сдался вдруг становой.
Васильев писал вполне грамотно, четко, красивым, культурным почерком. Он присел к столу Макарова и быстро затрещал пером.
Ждем… Выносит.