Зато здесь, у самого берега, я свободно отводил душу, созерцая и копируя свой совершеннейший тип желанного бурлака. Какое счастье, что Канин не вздумал сходить в баню или постричься, как бывало с некоторыми моделями, приходившими подстриженными, подбритыми до неузнаваемости. Он был извещен заранее и, как все серьезные люди, позировал серьезно; умело выносил непривычное положение и легко приспособлялся, без помехи мне.
— Что, тащишь? Тащи, брат, тащи! — острили прохожие бурлаки.
Все-таки за моей спиною образовалась группа зрителей — прохожих отпетых, не деревенских.
— Дивлюсь, — говорит один голос, — и тут человек и там человек… чудно! Диковинно…
— Э-э-х, батюшки!!! Да, брат, вот оно: кому какой предел, стало быть, положон… господи-батюшки… и до чего это люди доходят: ведь живой, совсем живой стоит на холстике.
Один сел близко около меня на корточки, вздыхает.
— Тиртисенью лисируете?[237]
Оглядываюсь: самый обыкновенный бурлак лет под сорок.
— А вы что же, живописью занимаетесь? — спрашиваю.
— Да-с, я иконописцу отдан был в ученье, писать образа… Давно уже это дело было… А и как же смело это вы с красками обращаетесь! Ну, да у нас и красок таких не было.