Недавно я обедал в одной из петербургских кухмистерских. По окончании обеда я стал читать газету, но так как в комнате было много народу и каждый человек был уже навеселе, то чтение казалось не совсем удобно: крупные происшествия врезывались в голову; газету приходилось класть назад потому что рассказы людей были интереснее печатного. Наконец меня заинтересовал один господин, недавно пришедший. Он был среднего роста, одетый в пальто неказистой формы, так что сразу можно было в нем отличить человека мастерового, на голове мерлушчатая шапка. Лицо его было избито и обезображено так, что сразу можно было подумать, что этого мастерового избили на каком-нибудь вечере при получке денег.
В нашей кухмистерской обедают люди почтенные, и потому многие из обедающих подозрительно взглянули и обезображенную физиономию вошедшего, когда он велел подать себе обед и потом сел к одному пустому столу, охая при каждом повороте головы, при движениях руками.
— Да у те есть ли деньги-то? — спросила его разбитная женщина.
— Есть… дайте… если можно, — проговорил он больным голосом и вынул деньги.
Сидевший за противоположным окном мастер-немец, лицом к нему, спросил его:
— Угостили хорошо?
— Нафилармонили, — произнес избитый.
— Где же?
— На филармоническом вечере.
— На каком? — спросили двое господ в меховых пальто собиравшихся уже выходить.