- Ну, хоть бы и он, так вам-то што?
- Славно он нарезался.
Женщины вооружились против мужчин; мужчины доказывали, что никому неохота жениться на беременной, и стояли больше за свою братью. Но теперь все были вооружены против Ивана Зубарева. Все грозились, как только он покажется на промылах, свернуть ему голову; но Лизавета Елизаровна упросила не делать ему никакого вреда, потому что не стоит из-за него быть в ответе, а лучше сказать ему, чтобы он не смел больше показываться на промыслах; приневоливать же его жениться на ней не надо, потому что он ей теперь противен.
Тем разговоры и кончились. Начали носить соль, и об утреннем разговоре никто не заводил речи, даже не говорили и о том, что Горюнов при входе женщин в варницу ушел, не поклонившись ни сестре, ни Лизавете Елизаровне. Хотя же сестра и спросила Панфила, куда ушел брат, но он ничего не мог сказать положительного. Григорий Прохорыч ушел в другие варницы. Он дал себе слово всячески стараться избегать встречи с Лизаветой Елизаровной, которую он любил, обнимал и которая так жестоко оскорбила его.
В полдень показался на промыслах Иван Зубарев. Он нерешительно шел к варнице, то и дело оглядываясь и озираясь по сторонам, как будто боялся, чтобы его не зашибли откуда-нибудь поленом. Он дошел благополучно до варницы, вошел в нее, постоял немного и подошел к одной девице, за которую в последнее время носил соль.
Та обругала его, упрекнула Ульяновой.
- Не хочешь ли ты и со мной такую же штуку сделать, как с ней? - сказала она и ушла.
- Гляди, бабы, - Зубарев! - начала Лизавета Елизаровна: - стоит, как оплеванный! На него никто и внимания не обращает, а он стоит… Спросите, чево ему надо еще?
Бабы заголосили, парни приняли угрожающий вид.
- Лучше уходи добром в свое село. Нам ты теперь, после твоих пакостей, не товарищ, - сказала одна девица.