- А ты чего?
- Ничего. Вчера приехал.
- Куды у тя Онисья-то устерелешила (убежала)?
- Да бог знат.
- Э, брат, молчи. Знаем вас: ты свистни, а мы смыслим.
- Молчите, братцы.
- Ну… Прощай, дядя Гаврило: в другое время покалякаем.
Рабочие ушли. Гаврила Иваныч немного утешился. Его утешило то, что Онисья успела предупредить своих подруг, которые новозаводчанам не разболтаются, а мужчины, будь они хоть и новозаводчане, своего брата не выдадут, тем более что подобные вещи говорятся непонятно для ребят - малолетков и подростков. Подошедши к погребу, Гаврила Иваныч увидел, что он заперт; пошел в клеть - корова спит, овечки тоже все целы и при появлении его встали, только корова, махнувши хвостом и лизнувши языком левый бок своей утробы, стала глядеть на него тупо.
- Ну, спите, христовые! - И он, вышедши из стайки, вошел в какой-то чуланчик, около нее устроенный. Там были куры. Сначала заклоктал петух, потом загоготали курицы. Вышел он и оттуда, и скучно ему сделалось, так скучно, что словно у него не стало хозяйки. И сознавал он, что он редко-редко заглядывал в клетушки, стайки и огород, а заходил теперь - бог весть почему.
- Эх, хозяйка, дай бы бог, штобы ты выходила. Ведь это все твое - только ведь у тебя и есть, а Ганька… задерут и ево…