- Чья, тятенька?
- Чья? Твоя! Елена промолчала.
- Что ж, ну, и ступай, и не ходи сюда, штобы и праху твоего здесь не было. Что ж ты буркалы-то в окошко уставила? Али Илька идет?
Елена молчит: в глазах двоится, в голове жар. "Умереть бы уж!" - думалось ей невольно.
- С богом, мила дочь, с богом, Оленка.
"Буду же я молчать!" - думает Елена, и в первый раз в жизни она осердилась на отца. Хотелось ей плакать, да слезы не шли.
- Что же ты спасибо-то не сказываешь, дура? Ты в ноги должна мне поклониться. - Отец, говоря это, улыбался, но как улыбался! Его душило горе, и он не умел выразиться как-нибудь так, чтобы дочь почувствовала всю гадость своего поступка. Жена его поступила бы иначе: она бы целый день проворчала, прибила бы дочь, как умела, на другой день она бы не стала ругаться, а у Гаврилы Иваныча не было такой храбрости, да и охоты не было. "Бить, так было бы за что бить, а то стоит,- еще греха наживешь".
- Оленка! - вдруг крикнул отец и стал глядеть на спину дочери; в левой руке был сапог с шилом, а в правой дратва с щетиной.
Елена молчит.
- Кому я говорю - стене, што ли? А?!