— Нет, постой. Бить не надо; надо дело распознать, — кричали ямщики. Я подошел к ним. Моя крестная мать лежала на траве с связанными руками и ногами крепко-накрепко.
— Что такое случилось? — спросил я ямщиков, собравшихся в кучу и разбирающих узлы женщины.
— Да што, воровка! По запазухам чужим лазит, проклятая, штоб ей семь чертей!.. Вон Петро углядел. Подошла она к Фадею Степанычу и засунула руку в сапог. Вот оно што.
— Что ж вы теперь думаете делать?
— А обыщем. Вон Пермяков все жаловался: два, говорит, цалковых потерял.
— Вот лопни мои глаза, штабы я соврал… Ничего не покупал, никому не давал, а денег не стало, — жаловался рыжебородый ямщик.
— Нашел!.. Яков! это не твой ли плат-то?
— Мой, мой! Ищи, нет ли Пермякова-то?
— Это не твой ли, Петр Митрич?
Я подошел; действительно, беленький платок — мой, но я сказал, что я ей подарил.