– И люди только дрова бросают, да машинист около машины сидит наблюдает.
– Так он сам бежит?
– Экие вы дураки! – Лоцман плюнул в реку. – Врать вам стану – нужно, подикось.
– А пошто же у него веслов нету? Лоцман рукой махнул и отошел от бурлаков прочь.
– А ведь прокурат лоцман-то. Ишь што сбрехал: сам, бает, ходит, – толкуют бурлаки и хохочут. Причалили к берегу против почтовой конторы. Здесь было уже барок двадцать. Бурлаки сидели и ходили на барках, на берегу, плелись на гору в город. На горе гуляла губернская публика. Все это занимало подлиповцев, и они тоже сошли на берег, постояли под горой, потолковали, идти или нет, и решили, что идти незачем: нет денег, да и поздно, – ушли опять на свою барку. Наелись сытно хлеба с водой и легли спать; но никак не могли уснуть. Больно их забавляли пароходы и публика губернская. Разговоры шли теперь вроде следующего:
– Ну, таперь доплыли в Перму. Отдохнем. Супротив Перми да Елабуги уж не будет таких городов.
– Там еще Нижной-город есть. Огромнеющий, дома – эво какие. А это супротив Нижнего пигалича.
– Этот, бают, губерня, потому, бают, все набольшие живут, страшные такие… Всем городам правят, и Чусова тоже на Перму молится.
– Вре! А Чердынь? – спросил Пила.
– И Чердынь тоже.