– Может. Пила сходил на барку. В барке отливали воду два бурлака. Пиле и Сысойке еще скучнее сделалось.
– Эко горе! Как же теперь без ребят-то! Помрут они там. А барка между тем плыла да плыла. Города уже не видно.
XII
До Елабуги плыли полторы недели. В это время они на сутки останавливались для починки барок и для закупки провизии в городах Осе и Сарапуле. О житье бурлаков в это время сказать нечего: оно было такое же, как и на Чусовой и в Перми, с тою только разницею, что работы было меньше, чем на Чусовой. Бурлаки уже привыкли к бурлацкой жизни, мало сетовали на свою судьбу; не удивлялись, как прежде, над пароходами, попадавшими им навстречу и обгонявшими их раза по четыре в сутки; не удивлялись над величиною баржи: им теперь все пригляделось, надоело. С потерею детей Пила сделался очень скучен и еще более привязался к Сысойке.
– Нету у меня теперь ребят, только ты один, – говорит он Сысойке ночью, лежа с ним в барке.
– Идти бы назад в церковь.
– Што делать! Уж ты не отставай от меня.
– Ты только не брось.
– Я не брошу. Што мне одному-то? Вон наши подлиповчи, што им, – своих приятелев завели. Елка и Морошка работали на носу и редко говорили с Пилой и Сысойком. Им почему-то не нравились Пила и Сысойко, и они даже наговаривали об них бурлакам, что они колдуны, в остроге сидели и прочее. Каждый раз, когда нечего было делать, Пила и Сысойко садились куда-нибудь, вдалеке от прочих бурлаков, смотрели друг на друга и жалели друг друга.
– Плохо, Сысойка! Аяй плохо… Так вот и болит нутро; уж болит!