– Батшко, не губи!.. – молился Пила. Он думал, что его уведут куда-нибудь на съедение зверям.
– Василий Иваныч, простите его, – сказал священник становому приставу.
– Не для чего эдаких скотов прощать… Ну, да пусть идут.
– Ступайте в церковь, я сейчас буду. – Священник ушел к становому, крестьяне по своим домам, а Пила и Сысойко поехали к церкви. Церковь была отперта сторожем. Поставивши гроб среди церкви, Пила и Сысойко с Павлом и Иваном отправились на кладбище.
– Неужели тут все люди?.. – спросил Сысойко.
– А кто не то. А ты помнишь, где отец-то твой лежит?
– Кто ево знает!
– А вон на той стороне, – туда и пойдем копать; а вон тамо ребята. Пила и Сысойко отгребли снег, потом топорами прорубили неглубокую яму. Эта работа продолжалась с час, до тех пор, пока за ними не прибежал сторож. В церкви священник и дьячок начинали уже отпевание. Дьячок стоял около священника, на котором была надета ветхая риза. В руках у священника было кадило. В церкви теплилась одна лампада и горели две свечки. Гроб был открыт. Пила и Сысойко стояли около гроба и смотрели на Апроську. Они не молились, а думали; жалко им было и досадно, что Апроська умерла, что ее в землю скоро зароют; а как да старуха-то съест ее?..
– Надо бы другой гроб-то! – сказал Сысойко.
– Поздно уж. Пилу и прежде, и теперь одно занимало: зачем это священник какой-то штукой с дымом таким баским машет? Это занимало и детей его, и Сысойку.