– Мы с тятькой не подем… и с мамкой не подем.
– Куды подем?.. Подем ошшо… Часто им доставались колотушки от бурлаков за любопытство и за то, что они не давали насобираемого хлеба, которого у них было всегда больше, потому что им меньше отказывали. Они вывертывались от бурлаков и ругали их так же, как и большие. На ругань не обращалось внимания ни отцом, ни прочими бурлаками, так как бранное непечатное словцо было для всех обыкновенным, как в дружеской беседе, так и при удивлении, и как ласка; им выражалась и злость, и досада, и радость. Бранными словами даже ночью бредили спящие бурлаки. Своего отца Павел и Иван не боялись и не слушались. Скажет он им: «Подите хлеб сбирать!» – один из них и говорит: «Поди сам сбирай!» Он их обругает, а они ему язык кажут. Он их бить, а они барахтаются.
– Ах, черти! – ворчит Пила. – В меня вы, стервы, уродились, сильные будете… – Пила даже радовался, что ребята его умеют драться, и всегда отнимал у них хлеб с бою, причем, конечно, ребятам больно доставалось. О Матрене нечего сказать. Она постоянно сидела или лежала на полатях да говорила с хозяйкой, большею частию о подлиповцах и Апроське. XVII На пятый день Пила увидел в толпе прибывших вновь крестьян своих однодеревенцев, Елкина и Морошина, прозванных по-подлиповски Елкой и Морошкой. Пила обрадовался. До сих пор он редко вспоминал подлиповцев, даже стал забывать Апроську.
– Вот они! – весело вскричал Пила Сысойке. – Ах вы лешие! бурлачить?
– Бурлачить.
– А пошто?
– Да Пилы нет, што за жизнь, – говорил Морошка.
– А ребята как?
– Баба в городе осталась и ребята с ней.
– Есть деньги?