— Знаете ли, Надежда Антоновна, — начал опять Егор Иваныч: — иду я вчерась вечером мимо Егорьевской церкви. Прошел два, три квартала, завернул в переулок. смотрю, повидимому, кажется, дьячок или пономарь ругается из своего дома через улицу с какой-то бабой. «Ты, — говорит дьячок, — бесстыдница, воровка…» Та говорит: «Ты сам вор». — «Кто, говорит, я вор! подойди сюда…» Я прижался у заплота и слушаю, что дальше будет. Что же бы вы думали? Вдруг выбегает на улицу дьячок, перебегает улицу и подходит к тому окну, из которого ругалась баба. Только что он подошел к окну, как оттуда ему что-то вылили в лицо. Дьячок заругался, а стоявшие на улице люди, вероятно мещане, человек с двадцать, такой хохот подняли, что срам, да и только.
— Это у нас часто бывает.
— Ну, у нас в губернском этого сделать нельзя.
— Еще бы в губернском!
— А вы были там?
— Нет.
— А побывать не мешает.
— Что же там хорошего? Там, говорят, есть хорошего много, но, может быть, не лучше нашего.
— Там театр есть; гулянья, река. Удовольствий пропасть, только надо деньги.
— Я сколько раз просила папашу свозить меня туда, да он не соглашался.