Люди, хуже, чем бешеные, пользуются своим разумом, чтобы изобретать все, что только может сделать их несчастными. Прежде всего они решили, что не будут равными, что в одной и той же породе будут иметься хозяева и рабы, не имеющие ничего и обладающие всем. Затем они установили различные законы и правила, являющиеся большей частью верхом безумия, глупости или злости. Не довольствуясь этими законами, они связали себя еще массою нелепых предрассудков, которые стесняют их на каждом шагу, если они им следуют, или заставляют испытывать мучительное чувство, именуемое стыдом, если они ими пренебрегают. Наконец, для полноты извращенности, они дошли даже до надругательства над природой, объявив самые священные и естественные действия преступными, а самые ужасные — законными и священными. Попробую, дорогие братья, изложить вам каждый из этих пунктов в отдельности, уточняя их и обосновывая.

Прежде всего, как я уже отметил, они установили между собою различия, причем они и сами не знают, на чем они основаны. Но что меня особенно возмущает, что делает их поведение особенно нелепым, так это то, что их религия учит, что все люди братья, так как все произошли от одного и того же человека. Чтобы предотвратить какую бы то ни было возможность неравенства, их религия стремится объединить их как бы в одну семью, предписывает им кротость, взаимную дружбу, раздел имуществ и запрещает кому бы то ни было ставить себя выше других. Она особо запрещает низшим по силе и по знанию называть кого бы то ни было своим господином, владыкой или отцом. Люди считают эту религию святой. Они утверждают, будто ее основателем был сам бог (и я верю этому, судя по ее прекрасным заповедям). Однако они смеются и издеваются над ней. Но кто, как вы думаете, самым скандальным образом нарушает принцип равенства? Это служители этой самой религии. Некоторые из них заставляют называть себя, вопреки запрету, владыками и господами; другие, именуемые монахами, чванящиеся еще более строгим выполнением религиозных предписаний, заставляют называть себя отцами; наконец, и первые и вторые являются самой крепкой опорой тирании и деспотизма. И после этого они все же вопят против неверующих, которых называют философами. Но хотя я только обезьяна, я все же чувствую, дорогие братья, что настоящими разрушителями религии являются подобные служители; нарушая ее предписания и профанируя ее, они предлагают народам чтить эту искаженную религию вместо той святой религии, которую стали бы исповедывать все люди и даже животные, если бы она была им известна. Это религия природы, ставящая людей на достойное их место, делающая их добрыми по отношению друг к другу и даже к животным. Как же эти недобросовестные служители осмеливаются выступать против своих врагов, философов? Эти последние кажутся мне во сто раз более разумными и лучшими христианами, чем они. Читая некоторые произведения человека Вольтера, я увидел, что он нападал только на злоупотребления, а что по существу проповедуемая им мораль являлась моралью Иисуса. Последняя является столь естественной, что никакое живое существо, следующее своему внутреннему голосу, не станет изобретать другую.

Итак, дорогие мои братья, те люди, которых я вижу и которые считаются цивилизованнейшими из людей, вопреки природе, вопреки своей религии, вопреки здравому смыслу, освятили неравенство — варварское, чудовищное различие между братьями.

Порождено это неравенство, прежде всего, богатством. Вы не можете иметь представление о значении этого слова. Это значит иметь больше средств существования, чем другие. Обусловливается это душевным пороком, называемым жадностью, и страхом перед нуждой, а вовсе не способностями. Обогащаются вовсе не умнейшие и не способнейшие из людей; напротив, эти как будто даже пренебрегают богатствами. Таковы люди, положившие начало неравенству, поставившие себя выше других! И так называемые государственные люди считают еще справедливым поддерживать преобладание в обществе их потомков, — преобладание, противное природе и осужденное религией! Вы презрительно улыбнулись бы или задрожали бы от негодования, если бы, как я, слышали, какие аргументы приводят люди для обоснования необходимости неравенства. Прежде всего, вы услышали бы, как богачи одобряют этот, по их мнению, прекрасный порядок, эту субординацию, при помощи которой беспрекословно выполняется все, даже самые черные работы. Они в восторге, что могут командовать равными им по разуму существами, столь услужливыми, податливыми, предупредительными, что нельзя даже сказать, что это их братья. Но разве все работы не выполняются у бобров, которые равны между собой? А разве мы, наказывая нерадивых часовых, не несем поочередно эту обязанность? Испробуйте равенство, чудовищные люди, и вы увидите, как сладки станут все работы! Они превратятся в удовольствие, тогда как сейчас они крайне для вас тягостны. Чудовищные люди, сколько вы прилагаете усилий, чтобы быть несчастными! Ты, смешной, несправедливый, глупый, гнусный щеголь, говоришь, что надо ведь кому-нибудь выполнять ту или иную грязную работу? А почему сегодня не должен выполнять ее ты?.. Разве ты забыл об интендантах и прокурорах? Первые обкрадывают тебя, вторые налагают арест на твои земли и приобретают их с публичных торгов. В один прекрасный день они превратятся в сеньоров, и если не ты, то, уже наверно, твои внуки станут низшими людьми, принужденными выполнять низменные функции, которые, будь они распределены между равными, перестали бы быть унизительными. О братья мои, почему вы не можете иметь тех же познаний, что я? Тогда, уж наверное, не было бы больше обезьян-подражателей. Лошади и ослы стали бы лягать человека, вместо того, чтобы служите ему. Быки его преследовали бы, слоны давили бы его, львы покинули бы свои леса, чтобы напасть на него в городах, весь животный мир поднялся бы против этого безумного, сумасшедшего, нелепого существа, нарушающего предписания природы и собственного разума!

В самом деле, кто не возмутится при виде человека, который обращается с другим человеком хуже, чем с нами! Это его брат, и тем не менее, он ведет себя по отношению к нему так, как если бы он был его богом и получил от природы право собственности на него. А другой, — непонятное противоречие! — другой, будучи тем же надменным и гордым животным, подчиняется этому игу. Львы, покиньте ваши леса, растерзайте наглое начальство и подлого и трусливого подчиненного!.. Часто этого последнего ставят ниже нас. Вот хотя бы в доме моей доброй хозяйки. Разве какой-нибудь несчастный раб осмелится нанести удар мне, собаке или кошке. Как с ним поступят! У других же хозяев ему пришлось бы еще хуже. Нас кормят, ласкают, правда, по капризу. И в то же время (стыдно даже писать об этом) несчастные из человеческой же породы изнемогают от нужды и перегружены работой, слишком тяжелой даже для осла или лошади.

Мои братья, тот, который господствует над нами всеми, это мерзкое животное. У нас совсем недостойный хозяин. Среди людей есть такие, которые объедаются доотвала, не хуже, чем волки, которых они презирают и убивают; они никогда не снизойдут до того, чтобы дать излишки брату, у которого нет ничего и которой смиренно протягивает им руку с отчаянием в глазах, с голодной бледностью на лице и со стенаниями, исходящими из глубины души. Даже я был тронут некоторыми сценами, которые мне довелось видеть. В нашем доме был излишек хлеба, и я роздал его нескольким таким несчастным. И знаете, что тогда произошло? Добрая хозяйка, которая никогда не бранит меня даже за разбитое зеркало или поломанный фарфор (что стоит, по крайней мере, столько же, сколько тысяча хлебов), наказала меня своей собственной рукой за то, что я два раза бросил пищу ее же бедному брату!

Это надменное существо, не подчиняющееся законам природы и пренебрегающее законами своей религии, когда последние совпадают с первыми, это существо, любезные братья, захотело само создать себе законы, чтобы освятить свое безумие, свою нелепость, свою гнусность. Эти законы, в противоположность законам природы и религии, не предоставлены личному усмотрению отдельных лиц. Они обладают обязательной силой. Имеются специальные надзиратели и надсмотрщики, принуждающие других соблюдать эти законы, хотя сами они их нарушают. Служители этих законов во всем похожи на служителей религии: они соблюдают их хуже всех. Да и зачем им соблюдать их, имея возможность их нарушать, раз они противоречат природе и религии. Тут еще одна из тех несуразностей, которую я обнаружил: у людей: их законы находятся во взаимном противоречии. Их религия запрещает судебные тяжбы и исключительное владение. Она особо запрещает своим служителям пользоваться какой бы то ни было мирской властью и иметь какие-либо мирские интересы. Она приказывает прощать обиды, осуждает месть и предписывает даже любить врагов своих, усматривая именно в этом истинный героизм общественного человека. Наоборот, законы дают право на судебные тяжбы и освящают исключительное владение. По этим законам служители религии имеют особое право судиться не только из-за имущества, которое им запрещено иметь, но и по вопросам чести. Молитесь за тех, кто на вас клевещет, — говорит религия. Преследуйте их без пощады, — говорит закон; и священнослужитель следует предписаниям закона, забывая свою религию. Это настоящее вероотступничество, если я только что-нибудь понимаю. Ведь здесь явное нарушение заповедей божественного законодателя, предписавшего терпеть обиды и молиться за обидчика. Я бываю каждый раз ошеломлен, когда ежедневно слышу, что священнослужители судятся и проигрывают свои дела. Поистине, эти люди считают себя мудрее своего бога, поистине, они издеваются над ним или же они совершенно безумны!

Так как месть освящена законами, то люди с ожесточением предаются мести из-за пустяков, из-за мелочей. Особенно судьи строги к человеку, оскорбившему одного из тех, кто по своему званию обязан был бы сносить оскорбления. Вместо того, чтобы гнать этих недостойных священнослужителей из зала суда, судьи, не знаю под каким предлогом, удовлетворяют их адскую жажду мести. Я думаю, однако, что правильно угадываю причину этого. Дело в том, что здесь все места занимают богатые. Люди же с положением все одинаково заинтересованы, чтобы люди без положения их уважали. Поэтому-то они так жестоко бичуют тех, кто не проявил должной почтительности к человеку с положением… Но чего я не могу понять, так это — то представление, какое имеют эти люди о своем боге. Я думаю, по правде говоря, что все они в большей мере философы, чем стараются казаться…

Я несколько повторяюсь. Это происходит оттого, что люди непрестанно удивляют меня, когда я начинаю размышлять об их законах и обычаях. Они не сумели ничего согласовать. Их законы противоречат религии; их развлечения также ей противоречат, причем, мне кажется, права всегда религия. У них есть спектакли, и я на них бываю. Несомненно, это школа порока, школа порока не для нас и не для каких-либо других существ, а для самого человека. Это ристалище, на котором состязаются все дурные страсти. Знаете, на что смотрят, присутствуя на самых лучших пьесах? Мужчины — на актрис, испытывая желание сделать их своими содержанками и иметь с ними противоестественные сношения. Женщины — на актеров со столь развратными намерениями, о которых животные не могут иметь представления. Религия взывает к ним: не ходите туда, дети мои: там соблазн! Но в то же время закон бодрствует у дверей театра и говорит, улыбаясь, как куртизанка: заходите посмеяться, дети мои; пусть себе болтает религия: это старуха со скверным характером. И молодые люди слушаются закона и входят. Но зато, если на следующий день молодые безумны решатся оскорбить эту старуху, плюнуть ей в лицо или разорвать ее покрывало, тогда закон приходит на ее защиту. Он наказывает их с жестокостью, достойной всей свирепости рода человеческого: вместо того, чтобы воздействовать на них кротостью, он прокалывает им язык и сжигает их. О служители закона, не видите вы разве, что оскорбление, нанесенное старухе молодым безумцем сегодня утром, вызвано проявленным вами вчера вечером пренебрежительным отношением к ее мудрым советам! Священнослужитель-варвар думает отомстить за религию, требуя подобного ужасного наказания. Возмущенная религия отвергает, однако, эти гнусные жертвоприношения. Я не знаю никого среди нас, кому могли бы понравиться подобные истязания, кроме разве неукротимых понго, обладающих всей свирепостью людей.

Как я ненавижу людей! У этих чудовищ есть законы, осуждающие на смерть неимущего, если он для сохранения своей жизни возьмет что-нибудь у своего брата, имеющего в изобилии. Как вы находите этот закон? Хорошо, что вы не люди, а то, согласно этому закону, три четверти из вас были бы приговорены к смертной казни!.. Люди, однако, обосновывают подобные законы замечательными рассуждениями, которые меня больше не удивляют с тех пор, как я обнаружил, что человек вообще злое и жестокое существо, расставляющее самому себе западни и делающее зло самому себе ради одного удовольствия делать зло. Действительно, рассуждая здраво, разве не было бы проще для всеобщего счастья, чтобы все было общим? Если бы вы знали, дорогие братья, как дорого обходится собственность человеческому роду, сколько с ней сопряжено умственных и телесных страданий, жестокости и крови, вы ужаснулись бы! Люди убивают себя работой. Их точит и грызет беспокойство. Они выслеживают друг друга и убивают. Другие люди ловят убийц и препровождают их закованными в города, где им ломают руки и ноги{60}. Они ведут между собою войны, режут, жгут, насилуют. Они судятся и тратят на судебные издержки больше того, что оспаривают друг у друга. Словом, закон собственности, безумный, варварский, безрассудный, злой закон, противный религии, реформированной Иисусом, и даже религии Моисея, — источник всех бед человека, — закон, который ставит по большей части этого царя природы ниже нас. Человек, менее просвещенный, чем я, — хотя я просвещен им же, но не имею и не могу иметь его предрассудков, — имел глупость провозгласить закон, который постоянно и во все время должен причинять несчастие огромному большинству людей, не делая в то же время более счастливыми знатных и богатых, между тем как в условиях равенства рангов и состояний, общности имуществ и предписываемой религией братской дружбы люди пользовались бы тем благополучием, о котором животные имеют представление, увы, только в тех странах, куда еще не проник человек. Я не знаю, однако, больше таких стран, после того как человек проник в южное полушарие.