Отодвинуты тяжелые тюремные запоры. В темницу вбегает кадикский коррехидор, за ним кузнец, факельщики и покрытый пылью гонец.
— Начать с дона Кристоваля, — приказывает коррехидор.
Кузнец завладевает руками Колумба, несколько минут лихорадочно работает молотком, напильником и щипцами.
Цепи спадают с узника.
— К вам королевский гонец, дон Кристоваль.
В неверном свете смоляных факелов видит Колумб протянутый ему свернутый в трубку пергамент и туго набитый сафьяновый кошелек. Дрожащими, натруженными цепью руками берет он послание, срывает печати и читает длинный, спадающий к полу свиток.
«Нашему адмиралу моря-океана… с глубоким возмущением узнали мы… понесет заслуженное наказание… вопреки нашей воле и указаниям… видеть нашего доблестного помощника… одежду и свиту, достойную его высокого положения».
Слезы застилают глаза адмирала, мешают ему читать слова утешения и тонкой королевской лести. Пергамент покрывается пятнами влаги, в которой расползаются затейливые завитки придворного писаря.
Но усилием воли Колумб справляется с охватившей его слабостью. Ему на помощь приходит пронизывающее его мозг опасение. Почему королева именует его адмиралом и ни разу не называет вице-королем? Не думает ли она отнять у него право на управление открытыми им землями?
Колумб поспешно вытирает ладонями глаза, выпрямляется и торопливыми шагами покидает тюрьму.