О том, как доходно было служить католическому богу в Чешском королевстве, видно из таких взятых наудачу цифр: архиепископ пражский владел четырьмя стами сел и местечек, двенадцатью городами и четырьмя замками. Совет каноников Вышеградского собора был собственником сорока одного седа. Сорока каноникам собора в Пражском кремле принадлежала сотня деревень, а соборный пробст был владельцем обширного поместья да еще двенадцати усадеб поменьше.
Но помимо рыщущих по всей стране жирных, наглых, распутных монахов, этой, по выражению Энгельса, «бесчисленной жандармерии»[13] церковных прелатов, помимо высшего и среднего белого духовенства, обратившего церковный культ в источник крупных для себя доходов, была еще масса низшего духовенства, священников сел и пригородов.
Это были «чернорабочие» церкви. Не имея никакой доли в церковных богатствах, они жили бедно, не лучше крестьянина или цехового подмастерья. Эти бедняки в потертых, заплатанных рясах каждодневно общались с толщей народной, как никто, знали ее нужды и чаяния.
В отличие от обитателей монастырей, от епископов, каноников и других «генералов» церкви, чаще всего немцев, деревенские священники были сплошь чехи. Они говорили с народом на родном языке.
Живя в постоянной нужде, деревенские священники питали далеко не добрые чувства к стоящей над ними иерархии. Естественная ненависть плохо вознаграждаемого приказчика к верхам, ведущим праздную и беззаботную жизнь, усиливалась острым чувством обиды на то, что эти тунеядствующие верхи состояли из людей пришлых, ничего общего не имеющих ни со страной, ни с народом.
Постепенно в недрах низшего чешского духовенства назревали настроения, весьма опасные не только для католической церкви, но и для всей системы феодального угнетения, так как бедные священники деревень и пригородов становились выразителями дум и чаяний угнетенных народных масс.
* * *
Издавна завоеванное церковью совершенно независимое положение — недоступность церкви для посторонних, нецерковных влияний, свобода от каких-либо обязательств перед светской властью — превращало церковные земельные владения в настоящее государство в государстве. Ни король, ни его вельможи не смели даже помыслить о том, чтобы в какой-либо мере посягнуть на церковные латифундии, либо на их доходы. Ведь это значило бы привести в движение карающую руку церкви, восстановить против себя всемогущую Римскую курию.
Недвижимые богатства, которыми владели монастырь или церковь, никогда не продавались, не дарились, не переходили по наследству, не могли стать выморочными. То, что оказывалось во владении монастыря или церковного капитула, никогда уже не меняло хозяина.
Иначе обстояло дело с землями светских владык с королевскими, панскими, рыцарскими поместьями, раскинувшимися вперемежку и рядом с церковными.