Писаря не было, он еще спал. В канцелярии вертелся только сторож. Он подметал пол, потом пошел кормить свиней, настойчиво хрюкавших в глубине длинных коридоров, разгороженных деревянными переборками.
Винцеркова села перед домом на громадную каменную капитель, обрушившуюся с фронтона монастырского здания и теперь служившую скамьей. Она терпеливо ждала.
Скоро пришел войт.[12] Поздоровавшись, старуха сразу обратилась к нему:
— Я насчет той бумаги, что про моего Ясека.
— Да, да, есть что-то. Подождите, вот пан писарь встанет.
— А вы не знаете, что там сказано?
— На улице говорить не стану. Да и на то писарь, чтобы бумаги читать! Сейчас я ему прикажу, так он вам объяснит, в чем дело.
Войт о бумаге ничего не знал, но не хотел ронять свой авторитет.
— Войт, помогите-ка снести ушат! Мне самому не справиться, а свиньи жрать хотят, — сказал сторож.
— Вот еще! Сам неси! — обиделся войт, но, покосившись на завешенные окна писаря, плюнул и понес ушат.