Перед домами, на дворах, у колодцев тщательно умывались мужчины, их мокрые тела сушил теплый ветер, обтирали ветви, низко свисавшие под тяжестью розовых цветов.
И везде, в комнатах, в чуланах, хлевах, конюшнях, гудели веселые голоса.
Иногда песня птицей вылетала из окошка и замирала среди яблонь или чей-нибудь громкий зов несся к выгону, где звенел детский смех и мычали коровы. Везде царило шумное веселье.
А когда в безветренной тиши затрепетал серебряный голос сигнатурки[14] люди стали выходить из домов и вереницами потянулись в костел. Шли старики в темносиних жупанах, опоясанных красными кушаками, бабы в ярких, домотканных юбках и запасках, парни в полосатых безрукавках, девушки в белых платочках, с молитвенником в одной руке и башмаками в другой, дети…
От леса, краем дороги, брели в деревню двое: впереди шла женщина, а старый, толстый слепой дед на костылях, привязанный к ней веревкой, ковылял позади.
— Поторопись, а то опоздаем! — ворчала женщина и слегка дергала за веревку.
— Дура, время есть! До обедни все равно никто не подаст ни гроша, так не стану я понапрасну глотку драть.
Он втянул носом воздух и сказал уже тише:
— Должно быть, яблоньки зацвели!
— Ну да. Всю деревню словно кто раскрасил.