В деревне было тихо, в хате слышен был только плач Тэкли да иногда ее монотонные слезливые причитания.
— Покидаешь меня, сиротинка мой, уходишь к Иисусу, в царство небесное… О боже, боже, боже!
А из корчмы долетали приглушенные звуки музыки, слитный гул, крики, топот. Где-то на дальних пастбищах, куда выгоняли лошадей в ночное, мигали огни, и плыла оттуда печальная, едва слышная песня.
Винцеркова просидела на пороге до рассвета в непрерывном, тревожном ожидании, что вот-вот придут.
Но они не пришли.
Музыка в корчме утихла, замолкли песни, ночь погрузилась в глубокий сон. После полуночи все чаще стали петь петухи. Возвещали они, видно, и перемену погоды: перед рассветом ветер улегся и заморосил мелкий теплый дождик.
А старая мать все ждала на пороге, дрожа от ночного холода и тревоги, уже не отирая слез, которые по временам струились из ее глаз и застывали на покрасневшем от холода лице. К утру она, собрав последние силы, стала на колени тут же, перед домом и, устремив глаза на бледную зарю, с трудом пробивавшуюся сквозь густые грязные тучи, стала горячо молиться.
Тэкля с криком выбежала из дома.
— Помер, помер! Спасите, люди! Спасите!
Потрясенная ужасом, она схватила голого ребенка и хотела бежать с ним в деревню за помощью.