Пан Плишка остановился, не дыша, ничего не сознавая. А гневный голос фабрики звал его:

— Вернись! Вернись! Вернись!

Спустя полчаса он уже стоял на своем месте в подъемной машине.

— Подавай в белильный!

— Подъемник! В сушильню!

— Эй! В отделочный!

Падали слова команды в глубокий колодец, и пан Плишка, еще более, чем всегда, молчаливый и покорный, поднимался, спускался, как всегда, спокойно, плавно, автоматично.

И только по временам, вспоминая прошедшие дни своего бунта, плакал, но плакал беззвучно, тихо, боясь, как бы не услышали машины.

1900 г.