— Ты! Околела бы под забором, как собака, вши тебя заели бы, если бы Томек на тебе не женился.
— Ах ты, стерва оголтелая!
Сестры налетели друг на друга, сцепились и метались в тесных сенях, выкрикивая ругательства охрипшими от ярости голосами.
— Ах ты, шлюха, подстилка солдатская! Вот тебе, вот тебе за пятнадцать моих моргов, за мою обиду, сволочь!
— Бабы, бога побойтесь! Срам какой! Перестаньте! — унимали их другие женщины.
— Пусти, окаянная, пусти меня!
— Пришибу на месте, на части разорву!
Они свалились на пол, облитый помоями из опрокинутого ушата, и с визгом и воплями, озверев, колотили друг друга. Злоба лишила их голоса, и они уже только хрипели. С трудом растащили их мужики. Обе были измазаны и растрепаны, как ведьмы, лица красны, исцарапаны. Они в бешенстве продолжали ругаться, наскакивая друг на друга, плевались, что-то бессвязно выкрикивали. Пришлось их развести силой, чтобы опять не подрались.
Моника от раздражения и усталости судорожно зарыдала, стала рвать на себе волосы и причитать.
— Иисусе, Мария! А, чтоб тебя холера задушила! Господи, господи! Язычники треклятые! Ой, ой, ой! — выла она, припав к стене.