— Правда ваша, солтыс,[3] у покойника рука была слабая, и обычая нашего мужицкого он не соблюдал — вот теперь землю грызет, царство ему небесное, вечный покой!

— Аминь! Пей, Гжеля!

— Хорош муженек! Жена там еле дышит, а он тут пьет, поганец! — кричала какая-то баба, проталкиваясь к их столу.

— А что мне!.. Ребятишек, как мусору, полна хата, а тут еще новый…

— Гжеля, не гневи бога, не то он еще ее у тебя отнимет!

— Выпейте глоточек, кума, и сейчас пойдем…

— Мне вот Иисус не дал ребят, не послал утешения на старость, — сказала женщина. — А я уж так его просила, и в Ченстохов ходила на богомолье, и у докторов разных лечилась — ничего не помогло. Осталась на свете одна, как перст.

— Ну, ну! Захотела баба ребенка, когда ей сто лет скоро стукнет!

— Не болтал бы ты чепухи, Червиньский, — что же я молода не была, что ли?

— Господь бог переселился на небо, дьявол — в женщину, а квас — в пиво, только неизвестно, когда… запомни это, баба, потому что тебе это Червиньский говорит!