Ягустинка еще раз вытерла его, завернула в холстину и перенесла на кровать, потом занялась другими детьми.
Тем временем Томек пришел на станцию и застал уже там начальника, который расхаживал с дорожным мастером по большому грязному залу третьего класса. Томек стал у дверей, вытянувшись в струнку, и ждал, не смея ни шагу ступить дальше. А те двое все ходили взад и вперед и были так заняты беседой, что и не заметили, как он вошел. Всякий раз, как они подходили близко, Томек вытягивался еще больше и открывал рот, но они быстро поворачивали назад, и он не успевал ничего сказать.
Наконец, после долгого ожидания, он собрался с духом и проговорил дрожащим, сдавленным голосом:
— Вельможный пан начальник, окажите такую милость…
Начальник не услышал, потому что Томек сказал это вполголоса.
— Я прежде всего сторонник господства Парижа над всем миром, — говорил начальник собеседнику и блаженно усмехался своим воспоминаниям, осторожно пощипывая седоватую, подлинно сенаторскую бородку.
— Окажите милость, вельможный пан начальник! — повторил Томек уже громче, потому что его разбирало нетерпение и все сильнее мучила тревога за Юзека.
— А вы долго жили в Париже, пан начальник?
— Пятнадцать лет! Пролетели они, скажу вам, как одно мгновение… Чудное мгновение!
— Прошу милости, вельможный пан! — почти крикнул Томек, потому что мысль, что там, дома, Юзек, может быть, уже умирает, прожгла его таким ужасом, что он себя не помнил.