Отпустив товарный поезд. мы настигли коммандо в Клаас Смитс Ривет, где мы остановились примерно на час, чтобы дать нашим бедным лошадям возможность хоть немного пощипать траву и самим перекусить. Большего позволить мы себе не могли, потому что к нам приближалась колонна солдат и мы снова были в движении весь день, от холма к холму, полумертвые от усталости, но все же держались от них на расстоянии вытянутой руки до самого заката, когда они, наконец оставили нас в покое и мы смогли расположиться на большой ферме и, как мертвые, рухнули на землю после шестидесяти часов непрерывного марша.
Этот отдых пошел нам на пользу, но наши трудности на этом не закончились, и худшее было впереди.
К девяти часам следующего дня английская колонна появилась со стороны Стеркстрома, поэтому мы сели на лошадей и двинулись дальше, обходя с юга гряду холмов. Англичане довольствовались тем, что медленно следовали за нами, очевидно, имея приказ ограничиться наблюдением. Так продолжалось до заката, когда пошел дождь. Англичане ушли в лагерь. А мы расположились на заросшем терновником участке, где провели очередную мокрую и холодную ночь, которых у нас было так много со времени нашего появления в Капской Колонии.
Когда рассвело, снова появились англичане, и мы, зная состояние наших лошадей и наличие боеприпасов, снова должны были отступать. Идти было тяжело, иногда нас задерживали разлившиеся ручьи и болота, но непосредственной опасности для нас не было, потому что у англичан были фургоны и орудия, что замедляло их движение, и мы оторвались от них на несколько миль.
Днем англичане снова разбили лагерь, и мы остановились на оставшуюся часть дня в маленьком сельском доме, стоящем на равнине. Дождь утром прекратился, но было холодно и черные облака висели у нас над головой, что обещало новые неприятности.
Мы могли видеть, как над английским лагерем, в четырех-пяти милях от нас, поднимался дымок. Там уже были целые улицы удобных палаток, там были тепло и уют, а мы стояли, дрожа на пронизывающем ветру, и дрожали от холода, думая о том, чем же все это закончится? Англичан было около тысячи, в нашем состоянии — с усталыми лошадьми и без патронов — нападать на них было бессмысленно. Поэтому, когда стемнело, Смэтс приказал нам сесть в седла и отправиться на большую ферму, которая могла послужить для нас хорошим прибежищем.
Когда мы отправились в путь, снова начался дождь, и стало так темно, что расстоянии ярда ничего не было видно. Мы не прошли и трехсот шагов, когда услышали перед собой звук от копыт скачущих по грязи лошадей, и столкнулись с английским патрулем или арьергардом колонны — точно неизвестно, который, очевидно, отправлялся на ту же ферму.
Никто не рискнул начать драку в таких условиях. Солдаты ускакали, а мы тоже постарались уйти. Разница между нами была в том, что они могли найти укрытие на ферме, а нам приходилось оставаться в открытом вельде.
Ночь, которая наступила, была самая ужасная из всех. Наш проводник заблудился; мы шли по лодыжку в грязи и воде, наши бедные ослабленные лошади спотыкались и скользили на каждом повороте; дождь хлестал по нам, а холод был ужасен. К полуночи к дождю добавился снег. Мешок от зерна, который был на мне, застыл на моем теле, как кираса, и, я думаю, что если бы мы не продолжали из последних сил двигаться, то просто умерли бы. Мы прошли два года войны, но той ночью мы были ближе всего к отчаянию. Час за часом мы шаг за шагом продолжали свой путь, и я слышал стон людей, от которых раньше не слышал ни одной жалобы, потому что холод терзал их плохо защищенные тела. Той ночью мы потеряли четырнадцать человек, и я не знаю, остались ли они живы, потому что ничего больше от них не слышал.
Мы также потеряли большое количество лошадей, и я помню, как периодически натыкался на их трупы. Мы продолжали идти до рассвета, собрав последние силы, и затем произошло настоящее чудо — мы добрались до пустой фермы и нашли там убежище от непогоды, набившись в комнаты и сараи, и были там до рассвета, еще дрожа, но понемногу отходя от ужасов этой ночи. Когда рассвело, оказалось, что пятьдесят или шестьдесят лошадей пали этой ночью и лежали снаружи. Моя маленькая чалая была пока жива, но лошадь моего дяди пала, и он вместе в тридцатью или сорока другими стал пехотинцем (поскольку почти у каждого их пересекших Оранжевую было не по одной лошади, число вынужденных пехотинцев не соответствовало числу павших лошадей). Этот дождь оставил нам такие воспоминания, что мы стали называть друг друга «людьми большого дождя» (ди грут ринт керелс), чтобы выделить тех, кто прошел это испытание, от тех, кто его не прошел. Лично я за все время войны не испытывал ничего более тяжкого.