Они шли неуверенными шагами; почти не разговаривали, лишь изредка вполголоса перебрасываясь фразами; по дороге напряженно разглядывали скалы, обступившие ущелье.
Справа и слева возвышались черные утесы, хмурые и неприветливые, как тюремные стены. Ни выступа, ни площадки, ни ложбины, по которой можно было бы перебраться в соседнюю долину. На отвесных и гладких утесах не было опоры для человеческой ноги; на них могли взлетать только орлы и другие птицы, которые с криком носились над ущельем.
Но все же охотники не теряли надежды. Так уж устроен человек: он не поддается отчаянию, пока не убедится, что положение совершенно безнадежно. Они еще могли предполагать, что из ущелья имеется какой-нибудь выход, и продолжали идти вперед.
Вскоре они заметили на снегу следы мускусной кабарги. Но следы были не свежие — вчерашние.
У них появилась надежда, и они с радостью двинулись по этим следам. Но это не была радость охотника, который предвкушает добычу. Ничуть не бывало! Хотя их мучил голод, они боялись нагнать кабаргу, боялись обнаружить свежие следы.
Это вас удивляет, а между тем это легко объяснить. Они рассудили, что, если наверху имеется выход, кабарга наверняка ушла туда из ущелья. Если же нет, животное можно настигнуть где-нибудь в верхнем его конце. Встреча с кабаргой была бы для них самым неприятным сюрпризом.
Казалось, их надежды были близки к осуществлению. На леднике не видно было свежих следов. Следы кабарги тянулись вверх по леднику. Видно было, что животное даже не останавливалось, не отклонялось в сторону. Оно бежало по прямой линии, словно направляясь к какому-то знакомому убежищу. Правда, по временам ему приходилось огибать трещины во льду или глыбы, загораживающие ему путь.
Охотники шли по следу с замиранием сердца, внимательно оглядывая утесы и снег.
Наконец они дошли почти до конца ущелья — оставалось лишь каких-нибудь сто шагов до замыкающей его каменной стены, а выхода все еще не было видно. Со всех сторон их обступили высокие отвесные скалы. Ни расселины, ни тропинки…
Куда же могла уйти кабарга?