Дальнейшие переговоры были, очевидно, бесполезны. Ферберн и Риддель ушли огорченные: у них была отнята единственная возможность оправдать себя и свое отделение в глазах школы. В тот же день все узнали, что вторых гонок не будет, и, как всегда, пошли ходить всевозможные слухи. Враги директорских говорили, что когда Блумфильд потребовал, чтобы они назначили вторые гонки, они отказали ему наотрез; директорские же уверяли, что парретиты сами отказались от новых гонок, потому что струсили. «Это их счастье, что у них лопнул шнурок, — говорили они, — потому что все равно они осрамились бы». Немногие знавшие, как было дело, находили, что Блумфильд был совершенно прав, отказавшись принять вторые гонки до тех пор, пока не будет открыт виновник неудачного окончания первых. Но тяжелее всех известие об отказе Блумфильда подействовало на Силька и Джилькса. Раз гонки считались состоявшимися, директорская шлюпка оказывалась победительницей, и, следовательно, оба они проигрывали пари. Они почти наверное рассчитывали на вторые гонки и теперь, когда они не состоялись, были просто в отчаянии. Вечер прошел у них в жарком споре, окончившемся почти что открытой ссорой. Дело легко могло дойти и до рукопашной, если бы в самую критическую минуту не явилось отвлечение в лице Виндгама. Виндгам вбежал в комнату со словами:
— Не видали ли вы моего перочинного ножа? Я его потерял.
— Нет, не видали, — отвечал Сильк.
— Странно. Мне помнится, что вчера вечером я его оставил здесь. А парретиты-то отказались от новых гонок. Слыхали?
— Не знаешь ли, почему они отказались? — спросил Джилькс.
— Они говорят, что не выйдут на реку до тех пор, пока не найдут того, кто подрезал шнурок.
— Что ж, они правы. Только как его найти? Подозревают кого-нибудь?
— Никого, — отвечал Виндгам.
— А хорошо бы проучить негодяя, — сказал Сильк.
— Я думаю, что это какой-нибудь дурак из тех, которые держали пари против шлюпки Паррета.