Сильк, видимо, искал ссоры, и Риддель стал терять терпение.
— Я вовсе не желаю оскорблять вас, но если вы с Тукером не думаете устраивать клуба, то его устрою я, — проговорил он твердо. — Я не вижу, почему все отделение должно оставаться без крикета только на том основании, что вас он не интересует. У вельчитов и так нет ничего, что бы их связывало.
— Неужели вы думаете, что такой человек, как вы, способен связать что-нибудь или кого-нибудь? Начали вы с того, что восстановили младших против старших. Блистательное начало, нечего сказать!
— Ничего подобного я не делал. А теперь я попрошу вас уйти, потому что мне надо заниматься и разговаривать нам больше не о чем.
С этими словами Риддель отвернулся и протянул руку к полке с книгами. Непоколебимое спокойствие старшины взбесило Силька.
— Нет, постойте. Я заставлю вас выслушать меня, противный лицемер! — крикнул он, делая шаг вперед и хватая Ридделя за плечо. — Поймем друг друга раз навсегда. Если вы воображаете, что можете вертеть нами, как вам заблагорассудится, вы жестоко ошибаетесь. Намерены вы отказаться от вашей затеи?
— Конечно, не намерен, — был спокойный ответ.
Сильк поднял руку и так сильно ударил старшину по лицу, что тот покачнулся.
Критический это был момент для Ридделя. Риддель не был трусом. Несмотря на свою физическую слабость, он умел постоять за себя и при других обстоятельствах, не задумываясь, ответил бы Сильку тою же монетой. Но теперь, при всем гневе, который он испытал, и еще не опомнившись от удара, он сознавал, что не должен вступать в драку с Сильком. Конечно, его назовут трусом, и что бы он потом ни говорил, ему не поверят — он был слабее Силька, этого довольно, чтобы объяснить трусостью его нежелание драться. «И все-таки я не стану с ним драться, — думал Риддель. — Этим я только унизил бы себя в глазах всего отделения. Чем тогда я буду лучше простого буяна? Нет, ни за что не ударю его».
Да, бывают такие положения, когда гораздо больше храбрости нужно для того, чтобы сдержаться, чем для того, чтобы ударить противника.