— Это всякому трудно, — заметил Риддель.
— Вам вот легко, а мне трудно, — продолжал мальчик. — Сколько раз в этом году я собирался бросить все прежние глупости и начать жить по-новому — и никак не мог… Риддель, что, если б вы присмотрели за мной, пока я не стану совсем на ноги?
Риддель засмеялся:
— Как я за тобой присмотрю? Ведь ты не маленький.
— Все равно что маленький: я потерял всякое доверие к себе, — произнес мальчик с неподдельным сокрушением.
Я не стану повторять всего того, что сказали друг другу в это утро Виндгам и его старший товарищ, — то, что они говорили, не предназначалось для посторонних. Как младший мальчик поверял старшему свои тревоги и сомнения и как старший старался ободрить младшего дружеским участием и вдохнуть в него веру в себя и новые силы на борьбу с дурными сторонами человеческой природы, осталось известным только им двоим.
Прозвонил колокол и положил конец их беседе, У обоих было легко на душе, когда, взявшись под руку, они спустились вниз и пришли в рекреационный зал.
Директор объявил школьникам свой приговор за их вчерашний проступок. Приговор был не слишком строг: лишение ближайшего праздника и штрафы в виде латинских и греческих стихотворений. Директор взглянул на дело снисходительно, приписав проступок увлечению, а не умышленному ослушанию. Выла, однако, в приговоре одна статья, тяжело отозвавшаяся на тех немногих, к которым она относилась. Между вчерашними беглецами было пять классных старшин: Гем, Типпер, Ашлей, Сильк и Тукер, и к ним-то обратился директор со следующими суровыми словами:
— После случившегося вчера я не вижу смысла оставлять за вами те доверенные должности, которые вы занимали. Как старшие вы виноваты больше всех — виноваты и за себя и за других. Поэтому до конца учебного года вы лишаетесь звания классных старшин. Заслужите ли вы его на будущий год, будет зависеть от вас.