Раздался сильный звук и, всмотревшись, он увидел напротив бесформенный объект, бывший настолько же темнее пустой серости, насколько ярче ее был свет. Объект также увеличивался, приближаясь. Эти свет и тьма казались ему добром и злом в его жизни, и он наблюдал, что из них первым должно настигнуть его. Увидев, что первенствует зло, он не удивился и не пожалел. Оно все приближалось, и уже касалось его сбоку.
«Что тут у нас, Роуланд?» произнес чей-то голос. Кружение точек сразу стало смазанным, серая вселенная сменилась туманом. Сияющий свет сменился луной, а бесформенная тьма сменилась очертаниями первого помощника. Маленькая белая фигура, только что прошедшая трех наблюдателей, остановилась. Словно предостереженная чувством опасности, она, нуждаясь во внимании и защите, невольно устремилась к любовнику своей матери — сильному и слабому — разжалованному и опозоренному, но возвышенному — гонимому, одурманенному, но только не беспомощному Джону Роуланду.
С живостью, с какой дремлющий на ногах человек отвечает на разбудивший его вопрос, он сказал — заикаясь от убывавшего влияния наркотика: «Дочь Миры, сэр, она спит». Он поднял маленькую девочку в ночной рубашке, которая, пробудившись, вскрикнула, и обернул свой бушлат вокруг маленького озябшего тела.
«Кто такая Мира? спросил офицер угрожающим тоном, в котором были также огорчение и разочарование. «Ты сам спал».
Прежде чем Роуланд смог ответить, воздух наполнился криком из «вороньего гнезда».
«Лед!» кричал впередсмотрящий «впереди лед. Айсберг. Прямо под носом». Первый помощник побежал в середину судна, а остававшийся там капитан кинулся к телеграфу в машинном отделении, и тотчас рычаг был повернут. Но не прошло и пяти секунд, как нос «Титана» стал подниматься, а через туман по обеим сторонам показалось ледяное поле, видевшееся под наклоном до ста футов к линии курса. Музыка в театре стихла, и среди неразберихи криков и возгласов — включая оглушительный стальной гул стали, скребущей и разбивающей лед, — Роуланд слышал страдальческий голос женщины, кричавшей со ступеней мостика: «Мира… Мира, где ты? Вернись!»
Глава 7
Семьдесят пять тысяч тонн, — дедвейт — мчащиеся сквозь туман со скоростью пятьдесят футов в секунду, устремились на айсберг. Если бы удар пришелся на отвесную стену, то сопротивление растяжению гнущихся листов и шпангоута превзошло бы ударную силу. Вдавилась бы носовая часть, пассажиры пережили бы страшную встряску, и погиб бы только кто-нибудь из вахты в машинном отделении. Со слегка потупленным носом на малом ходу корабль завершил бы плавание, восстановился за страховые деньги и в итоге выиграл бы от рекламы своей неуязвимости. Но «Титану» противостоял отлогий берег, созданный, вероятно, после недавнего переворота айсберга, резавшийся килем, словно лед стальным полозом буера. Навалившись всей своей тяжестью на правую часть днища, корабль все выше поднимался из моря вплоть до обнажения кормовых винтов и, угодив правой стороной носа на небольшой спиральный подъем льда, он накренился, лишился равновесия и обрушился на правый бок.
Болты крепления двенадцати паровых котлов и трех машин тройного расширения, не способные держать такие тяжести на отвесном настиле, сорвались, и эти огромные массы стали и железа, через переплетение лестниц, решетчатых люков и продольных переборок прорвали борт корабля даже в местах, подпертых сплошным крепким льдом. Наполнивший машинное и котельное отделения жгучий пар вызвал быструю, но мучительную смерть каждого из сотен людей, исполнявших свои обязанности в инженерных помещениях.
Среди рева вырывавшегося пара, и схожего с жужжанием пчел хора почти трех тысяч человеческих голосов, составленного из криков и призывов в запертых помещениях, а также свиста воздуха через сотни отворившихся иллюминаторов, вызванного притоком воды через дыры и разрывы в правом борту, «Титан» медленно двинулся назад и спустился в воду. Там он всплыл с глубоко погруженным боком, точно умирающий монстр, стонущий от смертельной раны.