«Мира!» закричала она. «Дайте мне мою девочку — дайте мне ее».
Схватив девочку с плеча Роуланда, она обнимала ее, целовала, плакала, и голосила над ней. Наконец, среди увеличивающейся толпы она упала в обморок на руки разгневанного пожилого господина.
«Ах ты негодяй! — воскликнул он, размахивая своей тростью над головой Роуланда свободной рукой. — Офицер, заберите его в участок. Я пойду с вами, и стану обвинителем от имени моей дочери».
«Так это он похитил ребенка?» спросил полицейский.
«Безусловно», ответил пожилой господин, сопровождая вместе с другими к экипажу остающуюся в бесчувствии молодую мать. При посадке Мира, которую держала одна из женщин, кричала имя Роуланда, пока экипаж не уехал.
«А ну, пошли», произнес офицер, сбивая арестованного с ног ударами дубинки по его голове.
Затем, под аплодисменты толпы, нью-йоркский полисмен поволок по улицам человека, одолевшего в поединке голодного белого медведя, словно он был больным животным. Ибо таково идиотское следствие всеобщей цивилизованности.
Глава 15
В Нью-Йорке есть дома, наполненные атмосферой такой чистой, такой возвышенной, такой восприимчивой к чувству человеческой беды и неудачи, что их обитатели совершенно свободны от всех раздумий, кроме как о духовном содействии злосчастному человечеству. В такие дома не вхожи ежедневные газеты, живущие за счет собирания новостей и сбыта сенсаций.
В том же городе есть высокие судьи — члены клубов и союзов — которые настолько заняты по вечерам, что часто по утрам не могу подняться вовремя для чтения газет до того, как откроются заседания.