Во время выполненія по телефопоскопу великаго произведенія внука Рихарда Вагпера, Эстелла Лакомбъ, сидѣвшая въ уголку возлѣ Жоржа, внезапно стиснула ему руку.
— Боже мой, что это такое? Послушайте-ка! — сказала она.
— Съ какой стати стану я слушать эту музыкальную алгебру и алхимію?
— Развѣ вы ничего не замѣчаете?
— Для того, чтобы замѣтить, надо предварительно понять, а мнѣ кажется это совершенно немыслимымъ, если не прослушать сперва каждую такую музыкальную фразу по меньшей мѣрѣ разъ тридцать пять къ ряду…
— Я слушала эту увертюру не далѣе какъ вчера. Меня интересовало попробовать, хорошо ли дѣйствуетъ клише…
— Какая-же вы, однако, лакомка!
— Представьте-же себѣ, что сегодня получается совершенно иное впечатлѣніе… Случилось что-то неладное… Музыка эта визжитъ и скрипитъ: отдѣльныя ноты словно цѣпляются другъ за друга… Увѣряю васъ, что вчера ничего подобнаго не было…
— He безпокойтесь, никто этого не замѣчаетъ! Даже и я самъ былъ расположенъ видѣть въ этомъ визгѣ одну изъ особыхъ, непонятныхъ обыкновеннымъ смертнымъ прелестей партитуры. Взгляните-ка! Всѣ кругомъ чуть не падаютъ въ обморокъ отъ восторга и съ трудомъ лишь удерживаются отъ громкихъ изъявленій самаго беззавѣтнаго одобренія.
— Всетаки, знаете-ли, у меня на душѣ не спокойно… Всѣ клише были у Сюльфатена. Не знаю, что онъ съ ними сдѣлалъ. Онъ за послѣднее время сталъ до невозможности разсѣяннымъ… Я сейчасъ его розыщу!