Евлалия вышла из воды. Она повязала узлом вокруг шеи свои черные чулки и пошла за Франсуа, держа в каждой руке по ботинку.
Они обогнули круглую скалу. На краю пещеры сухие водоросли и раковины указывали, что вода проникала сюда при больших приливах.
— Это похоже на церковь, — сказала Евлалия.
Вокруг них раскинулись твердые и тяжелые камни; жизнь неподвижная, скупая, скрытая заступала место жизни буйной, тишина схватывала и пожирала свет. Казалось, что расщелина в своей глубине извергала мрак.
— Это всё прочно? — спросила молодая девушка.
— Весь Париж разрушится раньше, чем эта пещера, — с энтузиазмом прошептал Ружмон.
Перед ним проходили потерянные во мраке эпохи и времена, когда люди жили в подобных пещерах.
Сидя у входа в пещеру, любовники обращали свои взоры то на ревущее море, то на мрак, окутывавший пещеру. Они почувствовали себя песчинками в сравнении с миром, а самый мир представлялся им еще более необ'ятным. Наконец, Евлалия тряхнула волосами, и глаза ее загорелись.
— Я бы хотела жить так, — с жаром воскликнула она. — Прятаться в прибрежных скалах, находить себе пропитание в море. Это никогда бы мне не наскучило.
В душе этой девушки горел огонь кочевой цыганки, она могла бы перенести голод, жажду, одиночество, она сумела бы добыть себе пищу и избегнуть опасности. В дни отдыха и изобилия она могла бы испытывать полное наслаждение: о, насколько она была ближе, чем Франсуа, к первобытной природе! И она казалась ему девушкой доисторической эпохи, когда и львы, и люди еще подчинялись одним и тем же законам.