Этот крик прервал опорожнивание бутылок.
— Пустяки! — успокаивал Огюст Семайль. — Пустырь принадлежит кабачку. Мы у себя. Если шпики войдут, мы их убьем.
— Нас триста, а их меньше тридцати!
— Товарищи, — вмешался Ружмон, — остережемся ловушки. Серьезная стычка с полицией будет на руку хозяевам!
Все случившееся глубоко огорчило его. Печально смотрел он на угрюмую группу приближающихся полицейских. Слышен был топот толстых подошв. Малорослые, слабосильные, они были сильны только своим престижем власти. Этот престиж держался упорно. Многие мускулистые пролетарии смотрели на них с невольной дрожью; даже наиболее экзальтированные не осмелились бы встретиться с ними в открытом поле. Но против условности престижа была выдвинута условность неприкосновенности территории.
Агенты были близки. Еще два шага, и они достигли сгнившего забора. Тогда Барро, просунув свою запачканную углем бороду в щель между досками, об'явил:
— Берегитесь! Что вам здесь нужно? Мы здесь у себя, на частной земле, если вы на нее проникнете, вы нарушите право жилищ. Вы предупреждены!
Высокомерный голос возразил:
— Вы должны выдать арестованного!
— Иди, возьми его, верблюд! — крикнул из толпы Лабранш.