На этом можно было бы закончить нашу хронику, но мы обязаны сообщить еще несколько подробностей. Как известно читателю, на берегу сидел Головин. Мучимый сомнениями, потрясенный штурман смог проронить только два слова:
— Боцман!.. Бакута!..
— Есть боцман Бакута! — закричал старик и бросился в объятия Головина, но, спохватившись, он прижал руки к сердцу, выпрямился и, точно приготовившись к рапорту, немного отступил назад: — Честь имею доложить!..
Он не закончил рапорта, и его седая голова затряслась в рыданиях на плече штурмана.
В ту же ночь к берегу, где остался Бакута, прибыл моторный бот с Андреем, Ниной и советскими кинематографистами. Назавтра наши друзья с помощью соотечественников прибыли в порт Манзанилло и оттуда послали первую радиограмму в Наркомвод. По железной дороге они доехали до мексиканской столицы Мексико-Сити, а затем отправились в Калифорнию.
В Сан-Франциско ровно за день до отплытия последнего закупленного Наркомводом парохода моряки явились к капитану Дементьеву. В Сан-Франциско друзья узнали содержание записки, врученной боцману покончившим с собой Накамурой. Японский техник, эмигрант, перевел короткие строки иероглифов. Вот что писал Накамура:
«Около года я служил в секретной тихоокеанской базе на подводном крейсере «Крепость синего солнца». У меня было достаточно времени, чтобы осознать, какими кровавыми планами обуреваемы наши командиры, и понять, кому они служат.
Для меня стало ясно: войны хотят только милитаристы, в чьих руках сейчас власть над Японией. «Крепость синего солнца» — один из вулканов войны. И чтобы предотвратить чудовищную катастрофу, я, как мог, попытался воспрепятствовать этому. Что значит моя жизнь и кровь по сравнению с грядущей бойней?!
Советские моряки, если вы спасетесь, не забывайте мое имя. Меня звали Накамура».
В сан-францисской газете накануне отплытия Головин прочел сенсационную заметку, имеющую прямое отношение к нашему рассказу. Телеграмма из порта Акапулько сообщала: