— Господин Головин, — раздраженно отрезал немец, — вы злоупотребляете моим терпением!
— О, совсем нет! Я просто сообщил вам, из чего я делаю выводы о ненадежности охраны.
— Напрасно. Я не знаю, почему к вам так внимателен караульный начальник.
— Отчего же вы не решаетесь допустить меня в центральное отделение, где есть скудный, но естественный свет? У меня начинают болеть глаза.
— Хотите света? Пожалуйста. Примите это как награду за благоразумие. Но вы убедитесь, что оттуда бежать также немыслимо...
— Бежать немыслимо, — серьезно подтвердил Головин, — вы правы. Но у меня болят глаза, и если вы можете устроить перевод, я буду очень признателен.
— Сейчас, — с готовностью отозвался Алендорф, немедленно отдавая короткое распоряжение конвоиру. — Как видите, — наставительно заметил он, — добром вы добьетесь многих преимуществ.
Итак, скорее, чем можно было надеяться, штурману удалось попасть туда, куда он стремился.
Мутный, переливчатый зеленый свет пробивался сквозь полупрозрачный купол, который, как недавно стало известно Головину, был палубой грандиозного подводного крейсера. В высоте проплывали огромные рыбы, и их легкие тени скользили по стенам. В зеленом зыбком свете сновали сгорбленные фигуры корейцев.
Штурман в этот день вместе с тремя солдатами занимался переноской баллонов с сжатым воздухом. Вечером, возвращаясь с работы, он опять, как и утром, ощутил на себе пристальный взгляд. Человек с кортиком, которого Алендорф назвал караульным начальником, следовал за Головиным по пятам.