В селах всего уезда именем помещика Полянского пугали друг друга, его старались не вспоминать, и при крике: «Едут!..» — люди стремглав уносились в поля, прятались в хлебах, заползали в ложбины и яры, подолгу отсиживались в ближних рощах и речных камышах.
— Ось яка у нас жизнь! — заключал каждый раз после рассказа соседа старый, сутулый крестьянин с треугольным скуластым лицом и круглыми, как у птицы, светлыми глазами. — Ось яка жизнь!..
И так же, каждый раз одинаково, разводя руками, возражал ему другой ходок, медлительный и угрюмый:
— Яка ж это жизнь, это хуже смерти... — И в глазах его застывали тоска и недоумение.
— Не можно больше терпеть, не можно, — убедительно повторял основной рассказчик, желтоусый, обросший длинными рыже-серыми колючками крестьянин. — Не можно, хоть верьте, хоть не верьте!..
Долго шли молча между желтых несжатых полос.
И снова перед взором Остапа проплывали картины горящих деревень, ограбленных дворов, проходили ряды замученных, расстрелянных, повещенных крестьян, толпы мечущихся, осиротевших женщин и детей.
— Що же вы хотите, товарищи? — не поднимая головы, спрашивал он ходоков. — Зачем пришли?
— Подсобите, товарищи... К нам приходите... кончайте с панами...
— Що ж вы сами не подниметесь?