Руки Остапа, запрокинутые на спину, были сплетены накрест и туго стянуты электрическим проводом. Почерневшие кисти беспомощно торчали по сторонам, вздрагивая от тряски телеги. Остап выпячивал грудь, стягивал плечи одно к другому, но рукам не становилось легче, — в затекшее тело провод врезался все больше, вздувая ряды багрово-синих желваков.
За телегой, забегая то справа, то слева, босая, с запыленными до колен ногами, уже много верст бежала Ганна, ни на миг не отставая от Остапа.
— Развяжите, бисовы дети!.. Дайте передохнуть ему! — охрипшим голосом кричала она.
Немцы равнодушно замахивались винтовками, спокойно курили трубки и, методично сплевывая, лишь изредка тугими голосами одинаково бросали:
— Хальт!.. Цурюк!..
Задыхаясь, захлебываясь слезами, Ганна бежала, часто спотыкаясь о выбоины и камни, и снова настойчиво молила:
— Отпустите ж руки!.. Люди ж вы, не собаки!.. Чи нема у вас сердца?..
Изредка оборачивался Остап и хрипло кричал:
— Вертайся, Ганка, бежи назад! Вежи, бо воны и тебя...
Немцы заглушали: