И живетъ себѣ Мустафа за высокой стѣной и недѣлю и мѣсяцъ, и дворцовое мѣстоположеніе высматриваетъ, изучаетъ, гдѣ находятся придворные султановы огороды и сады, и гдѣ гуляютъ Абдулъ султанъ, великій муфтій Абдулъ и великій визирь Абдулъ. Все разузналъ Мустафа въ скоромъ времени и не только разузналъ, но и самихъ хранителей стражей и источниковъ правды увидѣлъ. Они казались ему словно окружены какимъ то сіяніемъ. Отъ нихъ словно такъ и прыщетъ во всѣ стороны какой то необычайный свѣтъ, какъ будто это не люди, а въ родѣ какъ боги. Самъ султанъ такой низенькій дрябленькiй, хотя и не худощавый; носъ у него такой вродѣ какъ у орла клювъ, а щечки какъ два мѣшечка по сторонамъ, а очи хотя и не бросаютъ молній, а такъ въ родѣ, какъ послѣ сна, но все же такія, какъ у всѣхъ прочихъ людей. И губы толще, о, гораздо толще, чѣмъ у всѣхъ людей. Одно нехорошо, что брюхо немного отвисло. А на груди золото, серебро, алмазы, брилліанты, сапфиры, рубины, звѣзды, ленты, ордена и ордена. Ихъ такъ много, что за ними даже и человѣка не видно. А великiй муфтій, такой высокій и широкоплечій да дородный, раза въ три-четыре дороднѣе, чѣмъ самъ султанъ. Чалма на немъ бѣлая, халатъ зеленый, борода чуть не до пояса, щеки пузырями торчатъ, а на груди звѣзды, ленты, ордена и ордена. А на великомъ муфтіи этихъ самыхъ орденовъ такъ много, что за ними даже и такого роста человѣка не видать. А великій визирь совсѣмъ въ другомъ родѣ. Онъ человѣкъ не такой рослый да толстый, зато какой то остренькій, и глаза вродѣ, какъ щели, такіе же остренькіе. И уши остренькія. А глаза все бѣгаютъ, бѣгаютъ. А голова, словно на шарнирѣ «туда-сюда, туда-сюда». И все-таки все это вмѣстѣ выходитъ очень внушительно. По всему видно, что это не простой человѣкъ. Да и на груди у него не меньше орденовъ, чѣмъ у великаго муфтія. Мустафа даже затрепеталъ отъ восторга, когда увидѣлъ собственными глазами тѣхъ самыхъ хранителей правды, къ которымъ такъ стремилась его душа.
— Наконецъ то сподобилъ Аллахъ! — воскликнулъ онъ.
И правда, на его душѣ сдѣлалось и теплѣе и веселѣе.
И сталъ онъ готовиться къ тому случаю, чтобы этимъ источникамъ правды выложить правду о собственныхъ страданіяхъ.
А время шло да шло, и случая къ тому никакого не представлялось. Издали то еще на источники правды можно было смотрѣть, а вотъ поближе къ нимъ, какъ-никакъ, а не добраться. И близко,— да далеко. И видно, да не слышно. Но что еще всего хуже казалось по временамъ Мустафѣ, это то, что эта самая высшая правда свѣтить-то свѣтитъ, а грѣть то не грѣетъ. Да и то еще неизвѣстно, что свѣтитъ — сама она или на груди ордена. А впрочемъ обо всемъ этомъ особенно безпокоиться не зачѣмъ, въ Коранѣ не даромъ сказано, что если «гора не подойдетъ къ пророку, то пророкъ пойдетъ къ горѣ». Торопиться особенно некуда,— можно и подождать. Однимъ словомъ, надо погодить.
Впрочемъ, на этотъ разъ ожиданія не очень удручали Мустафу. Жить и ждать было даже очень пріятно. Жилось ему куда лучше, чѣмъ на огородѣ Рустема-паши. И каморка для жилья была лучше. Въ ней могъ бы безъ всякой тѣсноты помѣщаться не только одинъ Мустафа, но и жена его Хадиджа. Даже и сыновьямъ его хватило бы мѣста. Мустафа нашел среди садовниковъ одного грамотнаго человѣка, и тотъ написалъ, по его просьбѣ, письмо къ Хадиджѣ, чтобы та бросила всякія дѣла и поскорѣе пріѣзжала въ тотъ городъ, гдѣ ея мужъ живетъ. Мѣста для жилья и ѣды у него и для нея хватитъ. И правда, ѣда была очень хорошая. Недаромъ Мустафа видѣлъ на дорогѣ цѣлые обозы, которые везли къ султанову двору разные припасы. Этихъ обозовъ хватило бы на цѣлое войско, а на придворныхъ султановыхъ все-таки не хватаетъ. Одно только смущало Мустафу: у него почти не было никакой работы. Къ этому онъ былъ вовсе непривыченъ — никакого обязательнаго дѣла у него нѣтъ, а ѣда есть. И радъ бы онъ иной разъ поработать, да другіе останавливаютъ, говорятъ: «ты будешь работать,— и намъ тогда нужно, а этакъ отъ работы скоро помрешь». Выходило такъ: жить то можно, а работать нельзя. Смущался, смущался Мустафа, а потомъ привыкъ и смущаться пересталъ, рѣшилъ, что такъ и подобаетъ. Гдѣ же этому и быть, какъ не около самыхъ источниковъ самой настоящей правды. И въ ожиданіи удобнаго случая поговорить съ источниками правды, сталъ Мустафа мечтать да разсуждать. Разсуждалъ онъ и о томъ, что воля Аллаха, быть можетъ, всегда, а, быть можетъ, и не всегда бываетъ волей Аллаха. Разсуждалъ онъ и о томъ, что коли иной разъ Аллахъ допускаетъ наказывать человѣка за куриную вину, зато еще больше терпятъ курицы по винѣ людей. Разсуждалъ Мустафа и о многомъ. И о томъ, что онъ понималъ, и о томъ, чего вовсе не понималъ. Въ памяти у него вертѣлись мудреныя слова, которыя когда то говорилъ ему факиръ: «вѣдь солнце грѣетъ и свѣтитъ не для одного кого-нибудь, а для всѣхъ и каждаго. Вѣдь оно достояніе общее. И воздухъ тоже и, вода тоже. Пей ее, кому сколько нужно и кому сколько хочется. Нѣтъ такого человѣка, которому бы не приходилось ни пить и не дышать, потому что ужъ всѣ люди такъ устроены. То же самое и насчетъ ѣды». Такъ говорилъ факиръ, а Мустафа, лежа гдѣ нибудь на травѣ подъ деревомъ, какъ-то противъ своей собственной воли продолжалъ да продолжалъ мысли факира.
— Такъ и для ѣды. А ѣда то вѣдь не на воздухѣ растетъ. Она или на четырехъ ножкахъ звѣремъ по землѣ бѣгаетъ, или птицей надъ землей летаетъ. Да и птица не можетъ все-таки обойтись, чтобы гдѣ нибудь да не сѣсть на землю. Или ѣду выпираетъ мать сыра земля въ видѣ плодовъ земныхъ. Значитъ, коли нужна ѣда, нужна мнѣ и земля. Безъ нея не можетъ быть ѣды. Да и какъ иначе. На то я и человѣкъ. Ужъ на какомъ нибудь мѣстѣ каждый человѣкъ стоять, лежать и сидѣть долженъ. Коли родился, такъ значитъ, тебѣ мѣсто на землѣ должно быть непремѣнно отведено, и земля тебя сбросить со своихъ плечъ уже не можетъ. А коли такъ, значитъ, еще до рожденья положено, что для каждаго человѣка долженъ найтись такой уголокъ на землѣ, гдѣ бы онъ могъ пахать и сѣять, и своими руками себѣ ѣду добывать. Безъ этого никакъ невозможно. Это вѣдь куда лучше, чѣмъ у другихъ ѣду просить или отнимать явными или тайными способами. Живи и корми себя своими собственными руками,— это и есть жизнь.
И по цѣлымъ часамъ лежалъ Мустафа на брюхѣ подъ деревомъ султанова огорода и мечталъ о томъ, «какъ бы это было хорошо, если бы его грядка, которую онъ своими руками обрабатывалъ, и въ самомъ дѣлѣ была бы его собственная, пока онъ ее своими руками обрабатываетъ; пересталъ работать — и передалъ ее кому нибудь,— работай, молъ, и ты, и тоже живи такимъ же самымъ способомъ».
— Да я бы,— думалъ Мустафа,— и не одну бы грядку вскопалъ, а цѣлыхъ сто грядокъ, если бы не на другихъ, а на себя работалъ. Да я бы такъ развернулся,— только держись. И куръ бы завелъ, и коровъ бы завелъ, и овецъ, и лошадей. Да я бы такъ зажилъ, что только бы Аллахъ на меня радовался. И сына бы Надира изъ солдатчины вызволилъ. И сыну бы Гассану не далъ мыкаться по городамъ да по фабрикамъ,— всю бы родню къ себѣ притянулъ, и вотъ бы какъ мы всѣ зажили!