Поднялись факиры съ земли и пошли дальше. А Мустафа такъ и остался сидѣть на краю дороги со своими думами.
Поднялось солнышко изъ-за далекаго моря. Поднялось, пригрѣло и освѣтило землю. И стала земля такой теплой,—теплой и привѣтливой. И поля улыбаются, и луга улыбаются, и деревья, и горы, и даже бѣлыя полуразвалившіяся лачужки поселянъ. Только Мустафа сидитъ и не улыбается… Да другіе, такіе же бѣдняки, какъ онъ, работаютъ, согнувъ спину, на чужихъ поляхъ и тоже не улыбаются. А жизнь вокругъ идетъ да идетъ. И что выйдетъ изъ этого ея хода—никто не знаетъ.
* * *
Недѣля прошла, мѣсяцъ прошелъ. И сталъ въ это время Мустафа снова по свѣту мыкаться да побои и колотушки и многое другое терпѣть по всѣмъ правиламъ, какъ и подобаетъ такому человѣку, какъ онъ.
Днемъ сталъ терпѣть жару, такъ какъ отъ нея даже подъ деревомъ не всегда укрыться можно, потому что и деревья не его, а чужія. Ночью сталъ онъ холодъ и лихорадочную сырость терпѣть, потому что и отъ нихъ укрыться некуда. И день, и ночь терпѣлъ онъ голодъ, когда пребывалъ въ одиночествѣ, а побои терпѣлъ, когда бывалъ съ другими людьми. Такіе бѣдняки, какъ онъ самъ, были недовольны на него за то, что у него такой же ротъ и такое же брюхо, какъ у нихъ. А люди богатые недовольны были на него за то, что онъ такой то человѣкъ, въ сущности не человѣкъ, а въ родѣ какъ безобразный волдырь на лицѣ красавицы природы, которая имъ, богатымъ, такую утѣху собой доставляетъ. Въ головѣ Мустафы какъ будто что то яснѣе становится, зато другая бѣда: у него на душѣ все мрачнѣе да темнѣе. Ему въ одно и то же время многое и ясно, и неясно, понятно, и непонятно, а главное, чуетъ онъ, что дальше такъ жить нельзя. Ужъ коли жить по человѣчески невозможно, то хоть бы такъ жить, какъ собаки у иностранцевъ хорошо живутъ; но эта жизнь незавидная, потому что эти собаки все-таки собаки. Сегодня ихъ изъ милости на подушкахъ держатъ, а завтра по волѣ да по прихоти собственной швыркъ прямо на улицу со второго этажа. А кромѣ того, собачьи головы работаютъ хуже, чѣмъ человѣчьи, а вотъ человѣчья голова разъ начала работать, такъ ужъ ее ничѣмъ не остановишь. Она готова хоть колотушки терпѣть.
И терпѣлъ Мустафа колотушки. И много терпѣлъ. Иные говорили ему: «дуракъ, да знаешь ли ты, что такое правда. Да можешь ли ты ее понять». А другіе говорили ему: «другъ мой, моли Бога о смерти,—навѣрно ты самъ не знаешь, зачѣмъ родился на бѣлый свѣтъ». А третьи ничего не говорили, а просто-на-просто гнали вонъ. Кто давалъ ему работу, тотъ давалъ ее въ родѣ какъ милостыню. Впрочемъ, и такихъ было немного, больше всего было такихъ, которые не давали ни работы ни милостыни. И ужасъ холодилъ душу Мустафы, когда онъ, мыкаясь по деревнямъ и городамъ, думалъ про себя тяжелую думу: «Да что же со мной дальше то будетъ? Неужели весь то мой вѣкъ такъ и придется жить?» Но эти вопросы такъ и оставались безъ отвѣта. Съ великимъ трудомъ отыскалъ Мустафа свою жену Хадиджу, и съ великой горестью узналъ, что та еще хуже его мыкается, и сынъ Гассанъ, рабочій, мыкается, и всѣмъ имъ голодно, голодно и голодно. И всѣ они думаютъ ту же думу: неужели и вправду весь вѣкъ нашъ придется такимъ же способомъ жить. Вѣдь живутъ же люди на свѣтѣ и инымъ способомъ. И вѣдь Аллахъ заботится не о нѣкоторыхъ только людяхъ, а о всемъ родѣ человѣческомъ. А можетъ быть это и не такъ. И вотъ чтобъ отвѣтить на этотъ вопросъ, ходилъ да ходилъ Мустафа въ мечеть. «Быть можетъ,—думалось ему, священная книга Коранъ какъ-нибудь утѣшитъ». Въ первую пятницу послѣ Рамазана пришелъ Мустафа въ мечеть. Видитъ онъ, народу тамъ тьма-тьмущая. Удивился онъ, не понимаетъ, почему это такъ. Никогда этого не бывало, а тутъ вдругъ такое дѣло,— даже протискаться къ нему трудно. Спрашиваетъ Мустафа привратника:
— Что тутъ такое сегодня будетъ? Быть можетъ служба иная, торжественная?
— Нѣтъ, милый человѣкъ,—отвѣчалъ тотъ, сегодня просто-напросто нашъ имамъ проповѣдь говорить будетъ. Сегодня день такой: во всѣхъ мечетяхъ всего нашего государства длинныя проповѣди будутъ говориться. Объ этомъ даже въ казенныхъ вѣдомостяхъ пропечатано.
Съ великимъ трудомъ Мустафа протискался къ самому имаму. Сѣлъ на полъ, по мусульманскому обычаю, склонилъ голову на грудь и принялся горячо молиться, «Аллахъ, Аллахъ! Помоги мнѣ несчастному! Хоть и на все, на все воля Аллаха, но только и мнѣ, бѣдняку, по собачьи жить не хочется»!
Сталъ читать имамъ священный Коранъ на арабскомъ языкѣ. Мустафа благоговѣйно слушалъ чтеніе и, какъ водится, ничего не понималъ. Кончилъ имамъ чтеніе священнаго Корана, началъ говорить проповѣдь: