— А ты знаешь, Дзержинский создавал первые детские дома! — сказала Тамара Петровна, перехватив ее взгляд.
И стала рассказывать, как в первые годы советской власти, когда в стране еще только налаживался порядок и жилось очень тяжело, голодно и холодно, Феликс Эдмундович заботился, чтобы ребятам было тепло и сытно, чтобы они вырастали умелыми, знающими людьми. Феликс Эдмундович горячо любил людей, и особенно детей. Так же горячо он ненавидел врагов советской власти.
— А чекисты! Они называли Дзержинского отцом. Своих помощников он учил: чекист должен быть с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Он и сам был такой. Этому и я вас хочу научить.
Дверь отворилась. В комнату заглянула та самая женщина, которая не хотела впускать Женю. Только теперь она вовсе не казалась сердитой.
— Вам отдохнуть пора, Тамара Петровна, — сказала она.
— Ничего, Настя, не беспокойтесь.
Женя стряхнула градусник, дала Тамаре Петровне напиться, пошла на кухню сполоснуть под краном стакан.
Там Настя стирала в корыте белье. Рукава белой кофты были высоко засучены. Толстые загорелые руки так и ходили взад и вперед по ребристой металлической стиральной доске.
— Девочка, ты не очень-то засиживайся — Тамара Петровна устала. — Настя подошла к плите и открыла бак, в котором кипело белье. Окутанная паром, она продолжала своим звучным, веселым голосом: — У нас всегда народ. Кто с завода, кто из техникума, из университета. А все были девчата вроде тебя! Любят они Тамару Петровну, навещают, советуются, про свою жизнь рассказывают. Позавчера пришла девочка в серой форме — дипломат! Тоже из вашего дома. Про политику до часу ночи толковали… А теперь надо Тамаре Петровне покой дать.
И верно, пора!