Слышит князь царьградский, что это голос Ильи Муромца,— обрадовался, на Идолище не глядит, в окошко посматривает.
А великанище-Идолище кулаком по столу стучит:
- Голосисты калики русские! Я тебе, князь, велел на двор калик не пускать! Ты чего меня не слушаешь? Рассержусь — голову прочь оторву!
А Илья зову не ждет, прямо в терем идет. На крыльцо взошел — крыльцо расшаталось, по полу идет — половицы гнутся. Вошел в терем, поклонился князю царьградскому, а Идолищу поганому поклона не клал.
Сидит Идолище за столом, хамкает, по ковриге в рот запихиваетСидит Идолище за столом, хамкает, по ковриге в рот запихивает, по ведру меду сразу пьет, князю царьградскому корки-объедки под стол мечет, а тот спину гнет, молчит, слезы льет.
Увидал Идолище Илью, раскричался, разгневался:
- Ты откуда такой храбрый взялся? Разве ты не слыхал, что я не велел каликам милостыню давать?
- Ничего не слыхал, Идолище, не к тебе я пришел, а к хозяину — князю царьградскому.
- Как ты смеешь со мной так разговаривать?
Выхватил Идолище острый нож, метнул в Илью Муромца. А Илья не промах был — отмахнул нож шапкой греческой. Пролетел нож в дверь, сшиб дверь с петель, вылетела дверь на двор да двенадцать слуг Идолища до смерти убила.