- Эй ты, черт, куда залез? - ругался машинист, задавая Прошке приличную встрепку. - Вот ужо попадешь в ремень или шестерню куда, так наотвечаешься за тебя.
Прошка скоро забывал эти хорошие советы, и его опять находили где-нибудь под вертевшимся колесом.
Раз ему машинист поручил наблюдать какой-то клапан у паровика - ослабла пружина, и машинист боялся, чтобы кого-нибудь не обожгло паром.
Дело было ранним утром. Прошка крепился, сколько мог, и кончил тем, что заснул на полу под самым клапаном. Машинист вспомнил о нем только тогда, когда из клапана вырвалась с оглушительным свистом струя горячего пара и наполнила всю машинную белой сырой мглой. Прошка был обварен паром, как рыба, и его без памяти привезли домой в таком виде, что Марковна никак не могла узнать своего Прошку. Лицо и шея у Прошки превратились в один сплошной пузырь, глаз не было видно, и кожа отставала от живого мяса лоскутьями.
Приехал заводский фельдшер, посмотрел больного, обложил его примочками и долго качал головой.
- Родимый мой... голубчик!.. Один ведь он у меня! - голосила Марковна, валяясь в ногах у фельдшера.
- Что же делать: сам виноват... Его на дело поставили, а он уснул. Будем лечить, может, и поправится.
- Да ведь мальчонка!.. Еще велико ли место! С кого взыскивать-то!.. И большой заснет в другой раз...
- Это уж не мое дело.
Дня через три Прошка как будто немного отошел и начал говорить. Федорка и Марковна не спали над ним ночей и думали, что он поправится.