В Воздвиженку пришли как раз в то время, когда возвращалось с пастбища стадо коров. Старик Никитич оказался дома. Он стоял у шестка и подкладывал мелкие дровца под трехногий чугунок, в котором варилась уха.
- Вот и ладно - сразу к ушке, - обрадовался старик. - А я уж который день вас поджидаю. Пора, думаю, этим, а колокольцы -не звенят. Едут, да другие, и все не ко мне.
- Да мы пешком, Иван Никитич.
- Не слепой, поди-ко. Вижу, что булашек искупать надо. В ограде под потоком в полубочье вода хорошая. Ополосните ноги-то, а я тем временем на стол соберу. Оголодали, поди, за зиму, стосковались по рыбке?
Когда мы, умывшись и ополоснув ноги, пришли в избу, старик спросил:
- Чуете, сколь хорошо стало? - Потом наставительно добавил: - А по колокольцам не тужите. Пеший человек больше видит, да и примета одна есть...
- Какая?
- А такая... Кто к колокольцам привык, тот уж не рыболов и не охотник. Не самостоятельный совсем в этом деле. Здешним вон хозяевам уток-то пальцем показывают и чуть рыбу на крючок не насаживают. Разве это охота?
Большая чашка густой, крепко поперченной ухи так быстро усохла, что Никитич спросил:
- Может, еще чугунок сварим? - Но мы отказались. - А коли сыты, так сейчас же спать. Часа через три разбужу.