Рукобитов и его гость походили друг на друга, как все промысловые рабочие. Среднего роста, худощавые, с жиденькими бородками мочального цвета, в рваных полушубках, запачканных желтой приисковой глиной, в разношенных валенках. Заслышав всхлипывания жены, Рукобитов рассердился.
- О чем хнычешь-то? - крикнул он. - А того не знаешь, что утро вечера мудренее...
- Я ничего не говорю, Иван Герасимович, - оправдывалась Дарья, сдерживая слезы. - Только обидно, што на дворе праздник, а у нас...
- Перестань, жена, - уже ласково проговорил Рукобитов, - не радуйся - нашел, не тужи - потерял... А розговенье мы себе добудем. Верно говорю, Яков?
- Добудем и розговенье... - мрачно ответил Яков, почесывая затылок.
- Ну-ко, хозяйка, свари нам картошки, - командовал Рукобитов. - Закусим - и того... да... пойдем, значит, свое розговенье добывать. - Помолчав немного, он продолжал: - Вся причина, значит, в штегере Ермишке... Все от него вышло... Привязался он к нам, пьяница... И сегодня пьяный по улицам ходил. К нам приставал, просил, просил рубль на водку, а то, говорит, вы меня попомните.
- Ох, господи, господи... - стонала бабушка Денисиха. - Вот в глазах стыда-то нет. Рупь-целковый... а? А где его взять!
- Ничего, бабушка, мы и без него обойдемся, - говорил Яков. - Мы и без него обойдемся. Пужает нас новым начальством, грит, новый управитель анжинер на промысла назначен, и все будет строго. Ему это на руку, пьянице... Подлаживается к начальству. А кто ему даст на водку, он ничего не видит и не слышит, а нас гонит с работы.
- Змей он, и больше ничего, - сердился Рукобитов.
Дарья затопила печь и приставила к огню горшок с картошкой. Она поняла, о каком розговенье говорит муж, и вперед жалела Михалку, которому придется поработать в шахте, может быть, всю ночь. Велик ли еще мальчонко, всего-то десятый год пошел. Ах, бедность, бедность!