Мишка думал над сказанным. И сквозь думы, отрешение, начало проступать удивление: взгляд серых глаз был знаком, но ведь не Мишкины же глаза, и выражение лица… знакомо, но опять же - не Мишкино. И родинка, на щеке, как у папы… Ох, только, была ли родинка? И вообще мало что помнилось, после пробуждения сны так быстро забываются… Но, сон принес облегчение…
Здравствуй, мир
Земля встретила ласково. Мишка смотрел на все большими глазами и подмечал детали, на которые никогда раньше не обратил бы внимания. Например:
- Прохладно, как в начале октября, хотя на дворе конец лета, - жаловались старики, и добавляли, - кости ломит!
Мишка не жаловался – радовался старикам и, вообще, всему, что видит! Теперь он знал, почему космонавт, ступив на землю, так любит поваляться в зеленой траве. Сорвет стебелек и подолгу его разглядывает, сунет в рот травинку и смотрит, смотрит вокруг… Пусть это была радость с болью, пусть, но от лихих бед родной край не становится менее родным…
Эпилог
Последние два с половиной месяца у папы с мамой все было плохо. Отношения не складывались. Папа втихомолку начал пить. Маму все раздражало, но, конечно, она во всем винила себя, и от этого ей становилось только хуже - мама еще больше сердилась на папу. Папа отмалчивался, он потерял работу, и не хотел потерять маму. Он старался не появляться дома. Папа был излишне ласков в редкие моменты оставаясь с Мишкой один на один. С пьяным отцом сына не оставляли, да и вино уже Валерию Михайловичу не помогало…
Приехал с заполярья дедушка, Семен Федотович, и увез папу на рыбалку. О чем они там говорили неизвестно, но папа после приезда стал собран, внимателен и впервые робко улыбался. Он больше не пил, хотя дома появлялся так же редко. Через некоторое время его восстановили на работе. Все это проходило стороной от Мишки, поэтому подробностей он не знал. Но когда заметил, что отец больше не сбегает из дома, улыбнулся и крестом сцепил пальцы рук.
Стрелок подрос. В семь месяцев собаки уже показывают свой норов. Стрелок показал другое – стянул со стола котлету.
- Это не лечится, – сказал папа.