– Не заляпай обновку… Не таскал бы ты этот костюмчик каждый день. Он такой праздничный.
– А зачем беречь-то? – испуганно возразил я. – Лето скоро пройдет. А потом я – у-у-у! Знаешь, как вырасту! Сама говоришь, что тянусь без удержки…
– Это верно, – вздохнула мама. – Давно ли над столом одна голова виднелась, а теперь вон как торчишь. По пояс.
Я фыркнул. Потому что я не сидел на табурете, а висел над ним сантиметрах в пяти. Леська, глядя на меня, тоже с готовностью фыркнул и пустил ртом пузырь из мутной геркулесовой жижи. На лбу у братца синела роскошная шишка, но он уже обрел жизнерадостность…
– Выставлю из-за стола, – сказала мама. И добавила: – Приберись в комнате и можешь свистать к друзьям-приятелям. Я ведь вижу, что ты как на шиле сидишь… А мы с Лесенькой пойдем в поликлинику. Ох и очередь там…
Я не подал вида, что ужасно радуюсь, и сказал:
– Из-за шишки-то в поликлинику?
– Не из-за шишки, а на прививку… К обеду будь дома. Придет Артур Сергеевич, скажешь ему, что кастрюля с супом завернута в ватник, а картошка на сковородке.
Артур Сергеевич был мой отчим. Он рано уходил на работу в Управление охотничьего хозяйства и рано приходил на обед. Я решил, что оставлю ему записку…
Нет, не такой я был дурак, чтобы выдавать себя и летать на глазах у прохожих среди бела дня. Я сел в автобус и поехал на край города. Автобус – это одно название. Настоящих автобусов тогда в нашем городе почти не было, а вместо них по маршрутам ходили полуторки с поперечными сиденьями в открытых кузовах. Обычные тряские грузовички. В заднем борту у них была прорезана дверца, а к ней подвешены железные ступеньки. Вот на таком общественном транспорте я и катил в сторону загородного дома отдыха Рыбкоопа. Вернее, не катил, а летел, чуть приподнявшись над скамейкой и уравняв свою скорость со скоростью машины. Ветер бил в лицо, волосы вставали торчком, рубашка трепетала. И все было прекрасно… Прекрасно, пока на меня не обратила пытливый взор строгая пожилая кондукторша.