- Коли так, Васька... ежели, например, сказать к примеру... воопче... Ну, значит, и ударим по рукам.
- В чем дело?
- Давай, просватывай племяша... Значит, тово... беру его в ученики... Человеком сделаю...
- Марфа, слышишь? - спросил дядя Василий. - Значит, определяй Сережку по сапожной части...
- Не знаю, как ты, Вася... - испуганно ответила Марфа.
- Ну, так разнимай руки, - проговорил дядя Василий. - Фома Павлыч человек хороший, хоть и пьяница; не обидит Сережку. А там видно будет... По условию, на пять лет, Фома Павлыч?
- На пять, Васька...
Они ударили по рукам, а Марфа должна была разнять руки. Она горько плакала. Сережка смотрел на всех и ничего не понимал.
- Ну, теперь будем литки с тебя пить, - заплетавшимся языком проговорил Фома Павлыч. - Посылай еще за сороковкой...
Когда Фома Павлыч проснулся на другой день, у него страшно трещала голова с похмелья. Он лежал несколько времени на постели с закрытыми глазами и старался припомнить - какую сделал вчера глупость. Глупость была, Фома Павлыч это помнил, но очень смутно. Из-за ситцевой занавески, которая отделяла кровать от большой русской печи, он только видел спину жены. Она, по обыкновению, встала рано и хлопотала по хозяйству. Фома Павлыч по тому, как жена гремела жестяной кастрюлей и бросала ухваты, понял одно, что она сердится и сердится именно на него.