Не знаю, намеревался ли этот хитрый вождь подольше удержать нас при себе или у него были еще какие намерения, но он посматривал на меня свирепо и грозно, как бы решив настоять на своем. Он сказал, что закон прост и ясен: кто перешел границу без разрешения, тот берется в плен, становится собственностью вождя. Перейдена граница по незнанию или намеренно — безразлично. Это было сказано так решительно и спокойно, что я начал сильно беспокоиться за участь Ямбы.
Я решил отстоять Ямбу хотя бы ценой своей крови.
Приняв самый надменный вид, я заговорил с вождем. Я говорил так гордо и резко, что мой тон подействовал на вождя. Он как-то сразу припомнил, что в законе есть оговорка. Оговорка была такая: ближайшие родственники пленницы могут отвоевать ее обратно путем поединка с взявшим в плен виновницу. Это-то мне и было нужно. Я был уверен, что вождь выберет метание копий, а ведь с моим оружием он не был знаком.
Я не ошибся. Вождь выбрал прекраснейшее копье, а я достал из своего запаса три стрелы. Я потряс ими в воздухе, чтобы показать и вождю и всем зрителям, как малы мои «копья» по сравнению с копьем вождя. Воины громко захохотали при виде моего оружия. Вождь тоже развеселился и с снисходительным презрением поглядывал на меня.
Отмерив расстояние в двадцать шагов, мы встали на свои места и приготовились к бою. Я сильно волновался — от исхода боя зависела участь Ямбы, той самой Ямбы, которой я был обязан своей жизнью. Но вид у меня был самый гордый и спокойный. Я уставился глазами в сухощавого, но мускулистого вождя и, не дрогнув, дал ему первому пустить в меня копья. Со свистом прожужжали они над моей головой. Моя многолетняя практика дала мне возможность ловко уклониться от страшных ударов.
Едва я успел встать на свое место и принять надлежащую боевую позицию, как тотчас же натянул свой лук. Я пустил стрелу в вождя. Он, конечно, не мог уследить за ее полетом, не мог уклониться. Стрела вонзилась ему в мясистую часть бедра, как раз куда я метил. Раненый вождь подскочил на месте от неожиданности — больно-то ему вряд ли было. Воины никак не могли придти в себя от изумления. Кровь была пролита, поединок кончен. Ямбу тотчас же возвратили мне.
Может быть читателя заинтересует, почему туземцы вернули мне Ямбу. Ведь их было много, а я — один. Они могли бы и не исполнить своего обещания. Но дело-то в том, что туземцы были очень честны и всегда держали слово.
А кроме того сила и ловкость победителя всегда вызывала у них известное уважение к нему.
Как только раненый вождь немножко пришел в себя, — очень уж он был поражен случившимся, — он подошел ко мне и приветствовал меня. Стрела торчала у него из бедра, он не позаботился о том, чтоб ее вынуть. Мы быстро подружились с ним. На прощанье он дал мне такой внушительный конвой из воинов, словно я был человеком, оказавшим ему какие-то огромные услуги.
В разговорах с туземцами мне часто приходилось говорить с ними о других странах, других людях. Они ничего не знали. Я мог говорить с ними только о том, что было доступно их пониманию. То, чего они не могли понять, всегда вызывало у них не только недоверие, но и прямо-таки подозрения. Говоря о лошадях или овцах (а у меня в моем сиднейском журнале были рисунки скачек и овцеводных ферм), я говорил им, что лошадь употребляется на войне, а овца для еды. Это они понимали. А скажи я им, что лошадь можно запрягать, а овцу стричь для приготовления из ее шерсти ткани, они не поняли бы и не только не поверили бы мне, а приняли бы все это за насмешку.