Около 7 часов показались величественные башни Кельнского собора и река Рейн. Как он велик в истории народов и как он мал с высоты 2000 метров.
Воздух внизу был подернут дымкой от бесчисленных фабрик и заводов, дымивших сотнями своих труб. Вот Аахен, Люттих, Намюр. Мы уже несемся над Францией. Нам чаще стали попадаться встречные аэропланы; некоторых мы обгоняли; один раз нас быстро обогнал и оставил далеко за собой небольшой, весь блестящий от особой серебристой окраски, аэроплан с какими то странными не то окнами, не то амбразурами на носу и по бортам. Его скорость была не менее 350 километров в час. Это, как объяснил пилот, был аэроплан пограничной французской таможни. Он снабжен мотором в 2000 сил и несет команду в 10 человек. В амбразурах его помещаются электрические мины, действующие при помощи радиоволн, генераторы которых находятся в мощных земных станциях. На аэроплане имеются лишь приемники и выключатели. Если нужно пустить в цель мину, машинист замыкает ток, и мина, скользя среди серии катушек, выбрасывается на расстояние около 2 километров. Для поглощения силы отдачи, в аппарате устроен особый киль и ряд амортизаторов.
Так как ветер был все время чисто западным, мы же должны были держать курс на Париж, то нас могло бы снести южнее; поэтому аппарат, сохраняя курс на Париж, держал нос по карте правее, подобно лодке, переплывающей поперек реку с сильным течением. Она держит нос косо, вверх по течению.
В 9 часов вечера я обратил внимание, что солнце еще высоко над горизонтом. Оказалось, что в действительности, благодаря нашему полету против вращения земли, мы вместе с землей подвинулись назад к солнцу почти на 33°, что соответствует 2 часам 18 мин., так что истинное время было не 9 часов вечера, а всего лишь 6 ч. 42 мин вечера. Однако, мы свои часы не переводили, так как «лётное» время, как сказал навигатор, мы изменим в Бресте. Поэтому, несмотря на то, что часы и показывали 9 часов, было вполне ясно и можно было прекрасно различать местность.
Вдали показалась. какая-то мгла и точно игла. Это — Париж и Эйфелева башня. Вот он все ближе и ближе, и, наконец, мы несемся над ним. Все наслаждаются видом гигантского города: Эйфелева башня, Собор Парижской Богоматери, Сена — все это проходило под нашими глазами, но, к сожалению, чрезвычайно быстро.
Не успели мы присмотреться к Парижу, как над нами пронесся вдруг колоссальный дирижабль, на котором была крупная надпись: «Лондон — Калькутта». Во всех окнах его длинной каюты виднелись многочисленные пассажиры.
Не доходя до Парижа, мы повторили в воздухе процедуру высадки и посадки пассажиров и нагрузки почты, бензина и масла. Я получил запечатанный пакет, который содержал новые данные о вооружении аэропланов, подлежащих через меня заказу в Нью-Йорке.
Пакет, по своим размерам (это были чертежи), привлек внимание многих пассажиров. Один из них, довольно неприятного вида, с военной выправкой, особенно настойчиво расспрашивал меня, кто я, откуда и что это за пакет.
Я, в пределах вежливости, сначала коротко отвечал ему, наконец, когда он коснулся содержимого пакета, резко повернул разговор на другую тему, сказав, что это картины, которые мне поручили отвести знакомым. Удовлетворил ли его этот ответ, или нет, не знаю, однако, назойливый пассажир после этого оставил, казалось, меня в покое.
Тем не менее, я возымел против него подозрение, не шпион ли он какой-нибудь державы, подбирающийся к моему поручению, и поэтому решил принять меры, чтобы не дать себя провести. Пройдя в уборную, я осторожно вскрыл пакет, чертежи переложил в портфель, а пакет набил газетами и вновь тщательно зашил. Выйдя оттуда, я положил портфель на сетку у сидения и как бы перестал обращать на него внимание. Пакет же я держал в руках и делал вид, что он для меня весьма важен.